— Юрий более древнее имя, чем Иван, — выкладывает очередной довод Митька Черевнин.
— Юрий? — Мальвина не сплёвывает, а цыркает по-блатному сквозь зубы. — Ни хрена ты не варишь!
— Эй, Высоких! — говорю я. — Харкнешь ещё — будешь мыть класс.
— Ладно, Сэм. — И он в шутку по-блатному пугает меня жестом.
Сэм — моё прозвище. Сперва меня звали Аристократ. Долго, устойчиво звали (это басмановский ярлычок, от него), позже перекрестили в Дядю Сэма, чёрт знает почему…
— А Юрий Долгорукий? — допытывается Митька.
— Иван — герой всех сказок.
— Иван — имя расхожее, потому народное, но Юрий — древнее. Оно вовсе не греческого происхождения, а образовано от Рюрика.
— Юрий — имя князей и прочей феодальной падали.
— Зато древнее! И даже если не от Рюрика, а греческое, то от Византии. Это тебе не Виктор! С прошлого века затащили из Европы, страсть как пришлось приказчикам. Космополитное имя, на дух не русское!
Я не шевелюсь — это обалдение весной. Её запахи не способны унять даже городские. Они прут из степи, прихватывая тонкий аромат садов и стынущего от солнца камня — суховатое дыхание ночи.
— Слушай, «кадеты»! — поднимается из-за парты Сашка Бартеньев. — Да заткнись, Иоанн! — И читает, натужив голос: — Выберите неповиновение, если повиновение не приносит чести!.. Это генерал советует. Не наш, из немцев, но из тех, что ещё до Гитлера.
— Для военных совет не имеет смысла.
— Сказал, что в лужу… Предатель и трус, твой генерал!
— Так рассуждать, до чего докатишься? Понос слов!..
— А ты уверен, что он истинный немец? — вопрошает Лёвка Брегвадзе. — Он того, не… — Лёвка крючком приставляет к носу палец.
— На мыло генерала, — бормочет Шувалов, — Он сосредоточенно разливает из бутыли чернила. — Небось стукач какой-нибудь. Служба не удалась, вот и мемуарит, старая задница…
— Наше честь — выполнять приказы!
— Кто спёр «географию»? — Воронцов бредёт меж парт. — Только лежала! Вот оглоеды!..
В ухватках Иоанна, и в том, как сидит форма и как брошен на глаз чуб, — упрямое несогласие подчиняться. Чёрт его дернул пойти в армию! Впрочем, за него решила мать — отвела малышом на экзамены. Ванюшка у неё четвёртый. Головнин-старший пропал в первые недели войны… А Иоанну бы петь. У него забористый голос…
Смотрю на окна. В воздухе влажность непросохшей земли. Пахучая земля, не задушенная асфальтом и кирпичом. Ярче беспорядочность городских огней; синее, пронзительней искры от трамвайных дуг. И этот шум с улицы — он мне сдаётся другим, тоже весенним: лёгкий, неназойливый. Эх, трамвай, трамвай, увези скорей к вокзалу, к полке со стуком колёс, к скачке столбов, леса, оврагов за окном!..
Первые годы в училище — мы ещё совсем «малыé», как ворчливо говаривал старик-старшина Рябов, отводивший от нас по мере возможности наказания и вообще гнев офицеров. Хиленький, золотушный свет в классах. Вымерший и какой-то погасший город — таким он был на другой год после Победы.
Сколько же похоронок в любом доме! В зимах — затёкший по окраинам пластами жирного льда от водоразборных колонок. Эти окраины на три четверти составляли город: километры заборов и собачьего брёха — в сугробах и сосульках, выстуженный всеми степными ветрами, с очередями у хлебных магазинчиков: безмолвные слепые очереди в чёрных-пречёрных утрах. Одинокие фонари, раскачиваемые ветром. Сыпь реденьких огоньков по серым дощатым домам, тысячами выставивших заборы по склонам Глебычева оврага и подошвам Соколовой и Лысой гор.
Куцые дни — сумерки едва разлепливались: скупые, натужные истечения света. Толчея тёмных и серых казенных одёжек, нищета прилавков, привязчивый хрип репродуктора, подсолнечная шелуха, запахи водки, махры и нечистых тел: рынок жевал людей сразу за криво-толстыми безоконными стенами складов по ту сторону улицы Радищева. По ней ведет своё боковое крыло училище — помещения младших рот, санчасть, сапожная мастерская, спортивный зал, кабинеты начальника училища, прозванного за невероятную худобу Кризисом, и его заместителей по политической, строевой и хозяйственной частям. Крыло это, как и всё училище, белого, крупного кирпича. Оно нисколько не теряет в высоте, хотя опускается далеко вниз, к нечистому зеву громадного оврага…
По улице, к подножью Соколовой горы — внушительному песчаному шишаку в кустарнике и полыни, бегал одновагонный трамвайчик. Прямо под окнами располагалась конечная остановка: заплёванная, зашарканная наледь булыжной мостовой. Трамвайчик наезжал из оврага по серёдке булыжной, ухабистой улицы — такой беспорядочной поворотами, неровностями и убогой смесью самых разных построек, что она, кажется, готова была растрясти до саморазрушения любой транспорт. И маршировать по ней, держа равнение в колонне и ряду, признаться, сущее наказание.
