Ухтомский лишь тронул за плечо — я на ноги. Спал я одетый, как и положено в наряде, но без «гд». Я намотал портянки, застегнул воротник, сунул руку в замятую петлю повязки, продел по ремню ушки чехла со штыком — всё на закрытых глазах, а уж после этого стал отпускать сон. И я погладил замок штыка — его воронёные кольца. Штык исконно российский, трёхгранный, от мосинской трёхлинейки. Сразу потянул. Тяжесть эта приятна. Разницу в действии тесаком и трёхгранным штыком объясняли на уроках военной подготовки. От трёхгранного хуже заживают раны.
На тумбочке нашариваю фуражку, зажимаю под мышкой. Господи, за сон всё отдал бы! Как удобна койка!
В умывальной комнате вода из двух кранов брызжет за раковины. К стоку чёрные дорожки. Заворачиваю краны. Выбираю чистую раковину, без слизи плевков. Расставляю ноги — не замочить обмундирование. Вода обжигает. К дьяволу полотенца! Распоясываюсь. Выпростаю майку, утираюсь низом: тёплая, пахнет мной. И уже нет сна, совсем нет! Вся тишина, предметы во всей выпуклости, обычно редко замечаемой.
Коридор тёмен и пуст. Воздух возле спален спёртый и портяночно тухлый. В спальне 1-го взвода кто-то вскрикивает во сне. Разбуженно скрипят железные десятки коек.
Спускаюсь на 2-й этаж. Мой пост у ротной канцелярии. На тумбочке массивный стальной колпак в зазубринах и вмятинах, тут же стальной брусок — колотушка: это ротный звонок. Над тумбочкой, на листке, — распорядок дня. Табуретка увесистая, с прорезью посередине: сподручнее переставлять. Дверь в ротную канцелярию притворена. На диване, поджав колени, спит наш гвардии капитан. Тоже в полной форме, но крючки воротника и первая пуговица кителя расстёгнуты. Сапоги у дивана распались голенищами в стороны. Под щекой диванный валик, а между валиком и плечом втиснут ремень с пистолетом. Кобура расстегнулась и в пазухе чернеет скоба запасной обоймы. На столе фуражка звездой ко мне.
Утро лишь вылепилось из ночной мути: седина и волосы гвардии капитана в один цвет, а за лбом должны быть тёмные и сбиты в волну. И шрама не вижу, а с этой щеки он. За окнами ещё ночновато, однако переплёты рам уже наклеились на проёмы окон. А тишина? Какая тишина! Утро! Это движение без воли и наших желаний…
В моих обязанностях разбудить гвардии капитана Сурова за сорок минут до подъема, а если неймётся дежурному по училищу, успеть разбудить, покуда тот шагает к канцелярии. Это не мудрено: ночью шаги слышны ещё с 1-го этажа.
Проверяю помещения. Пустые классы зависают в тишине. Предметы невесомы, их подняла и держит в воздухе рассветная мгла. Во всём чудится загадочность. Вот только одни портреты на страже. Вглядываюсь. Втайне мечтаю стать одним из них.
В общем движении всегда есть те, кто впереди, кто не щадит себя, кто увлекает всех, кто жертвует собой, как эти великие люди на портретах. Подчиню себя цели: быть впереди. А для сего надо очень много знать. Буду много знать, буду понимать обстановку, следовательно, буду решителен в приказах, буду беспощаден к себе.
Вглядываюсь в каждое лицо.
Затем проверяю, отворены ли форточки. И хотя все — настежь, запах пыли после каменной остуженности коридора явствен. Деревянные, крашеные полы в классах нашвабрены с вечера, однако, они так истолчены сапогами, что пыль в самом дереве. Поэтому и запах сыростный: из-за натёков воды. Она чернеет в углублениях от стёртости пола.
На площадке, у канцелярии, желтушный свет лампы под пятиметровым сводчатым потолком. Затворяю дверь в канцелярию. Пуст коридор, а бывало в младших ротах не заскучаешь. Клопы выгоняли в коридор толпы бесштанных «кадетов». Как отплясывала и выражалась эта малолетняя братва, гуси-лебеди! Насекомых по-новому извели не столь давно: несколько недель прожигали койки паяльными лампами. Обрабатывали матрасы…
Стою посредине площадки. Сквозняк гонит по коридору запахи двора. Справа коридор метров через сорок обрублен площадкой перед актовым задом — единственное направление, откуда может появиться посторонний. Под площадкой на 1-м этаже закуток дежурного по училищу. Именно закуток, а не комната. Зато перед ней скрещиваются все училищные пути: в столовые, на двор, в учебные кабинеты, в кабинеты начальства и опять-таки в актовый зал.
Мы здесь всегда настороже. Дежурный вечно на страже и вечно слышим одно и то же: «Как идёте? Взвод, прекратить болтовню! А вы почему один? Опоздали? Ваше имя? Как стоите, почему пуговицы не блестят, а сапоги, пряжка»? Правда, мы, выпускники, на это кладём, но малышам рисково расслабляться.
Сегодня по училищу дежурит майор Красухин, на нашем языке — Евнух. Майор, из штатских, начальник над женщинами в погонах: нашими преподавательницами иностранных языков, разумеется и Куянцевой с её ястребиными глазками. Евнуха однажды прикупил Лёнька Расчёскин. Не показался майору наш строй. Только втянулись в коридор, где столовые, слышим:
— Роту назад! Болтовня в строю!
И ещё два раза возвращал к месту построения! А есть-то невтерпёж! И ещё гробит наше свободное время, а его всего сорок минут после ужина до отбоя. Это на весь-то день сорок минут!
