А майор нас ещё раз и завернул. Мы только взвод за взводом лестничные проёмы заполнили, как вопль из строя:
— Майор Красухин!!
Сам же майор внизу, у дежурки, встречает, глаза бусинками, по щекам пятна — и впрямь красуха! А с лестницы, из строя, снова начальственный вопль:
— Майор Красухин!!
Евнух и бухнул в служебном рвении:
— Я!
И как не бухнуть? Окрик сердитый, властный, а из строя ответ, всё тот же Ленька:
— Хрен на!
Словом, довёл нас, а за это полагается наказание…
Евнух раскудахтался:
— Роту — на двор!
Кругом фонари. Часа полтора мурыжил: подавай ему того, кто кричал. Ишь, бабья затычка! С нас три шкуры дерёт, а себя любит. В закутке добирает до самого подъёма. Жмурик или Донецкий — ночь на ногах по ротам. Майор Боков — тоже, хотя и не из кадровых. Его, по-моему, боли в желудке травят. Странно, вот у Бокова тоже нет прозвища. Это у нас-то?.. А капитан Донецкий? Неужто враг?..
Расхаживаю по площадке. Нет уж, не сяду! Вот так же два месяца назад дневалил. В два часа ночи разморило! С утра — уроки, после с капитаном Окладниковым на лыжах по Волге, а в семнадцать ноль-ноль я вместо Нестерова в наряд заступил. Федя неожиданно заболел… Разморило — с табуретки валюсь! А ходить, что не заснуть? После 25 километров гонки едва ноги тащу. Я штык с чехлом снял и между колен тупым замочным концом кверху. Засну — и обязательно лбом о тупую насадку! И это не помогает, валит сон. Пошёл по спальням. «Взгляну», — думаю. У своей койки решил: «Только вытянусь, ноги передохнут — и встану». А слышу кто-то за погон теребит. В спальне уже светло, воробьи чирикают, а я не пойму, где и что. Сон крепкий, почти без картинок.
Слышу:
— Ступайте за мной, Шмелёв.
И тут всё вспомнил! Выскочил в коридор, вытянулся. Майор Боков мне часы под нос. А там всего полчаса до подъёма! Я всю ночь проспал, и время сменщика тоже. Боков никому не доложил. Кайзер говорит, кто горе пережил, по-другому видит и чувствует…
Да, было это всё в прошлом году.
Снизу, из мглы, напирает громада бюста Сталина. Знаю каждую черточку Его лица.
Подхожу к краю площадки. Теперь я и Он лицом к лицу.
«В 1893 году окончил духовное училище в Гори и поступил в том же году в Тифлисскую духовную православную семинарию, — назубренно вспоминаю биографию. — Революционные клички Давид, Коба, Нижерадзе, Чижиков, Иванович, Сталин…»
Полновесные строки. Зов в каждом слове. Сумею ли быть похожим на Него. И как не везёт: я видел Его всего два раза и оба — издалека. Вытягиваюсь и отдаю честь.
— Буду похож на Тебя, — шепчу я. — Клянусь: ничто не отвратит от борьбы за наше дело! Я готов к испытаниям! С Твоим именем приму любые! Сталь от огня становится лишь твёрже! Мы для революции. Ты наш вождь, и я твой навсегда! Жибо стрев динпис гра!
Резко отбрасываю руку от околыша фуражки. Это мой ритуал. О нём даже Кайзер не ведает. Это свято. Сталин для меня и Родина, и честь, и революция, и высшая мудрость! В сознании одна за другой картины: я успеваю под выстрел, в другой раз заслоняю его во весь рост, а погодя распластываюсь навстречу пулям. Это взволновывает, и я начинаю быстро, но по-прежнему вздёрнуто чётко расхаживать по площадке. Эх, если бы и впрямь закрыть Его собой!..
Шагаю в гладильню: пуста — единственный утюг в ремонте. Отворяю окна и сажусь на подоконник. Гладильня как раз на пути с 1 этажа на 2-й: никого не прозеваешь.
Эта неподвижность воздуха и это безмолвие! Утро уже выставило и резкость крыш, и рыжеватую пыль — сухую, со следами вчерашней поливки, и серый дощатый забор… Прямо у подоконника развёртки листьев, а сами ветки тополя тянутся выше. Желтоватые листочки ещё не заслонили двор и город, но пахнут томительно нежно…
На парте, облапив домбру и отклячив сытый кальсонный зад, бренькает медиатором по струнам Женька Табачников. По коридору волнами разной силы: гомон, шарканье, топот — возбуждение столь досточтимой предотбойной сорокаминутки. Канальство! До выпуска какие-то жалкие недели с хвостиком! От одной этой мысли дурею.
— Расквакалась, кишка пожарная! — говорит Володька Утехин Князеву. — Ах, ах, от Мерина пострадал: два наряда вне очереди! Сделал доброе дело — на том свете зачтётся. Вон Лёха на «губе» мыкается. С «губы» ребята возвращаются голодные и угрюмые. Публика сидит разная, порой за настоящие уголовные преступления, обращаются резко и грубо…
Рожа у Володьки цыганистая, забубённая. Загар к нему пристаёт, что называется, в мгновение.
Кальсоны у Ванюшки не по размеру. Всё не по росту лишнее толсто скручено на пупе в узел. Сейчас он как в фильме: пленный красноармеец на допросе у белогвардейцев. Только от узла под нательной рубахой он одновременно смахивает и на беременного.
Гришка Воронцов похохатывает. За худобу он прозван Спичкой. А вот губы у него — колбасно-толстые, сочные.
Иоанн, выгрузив на парту «гд», напевает в совершеннейшем упоении:
