В простенке между зеркалом и шкафом висело небольшое полотно: стройная русалка зависла в прозрачной озерной толще. Волосы ее, перехваченные венком из кувшинок, стелились по воде, солнце, сквозь зелень волны, играло на зеленоватой коже. Часть перепончатого колеса медленно вращалась под водой на заднем плане, и падал в стоячую озерную гладь поток из мельничного желоба, клубился и баламутил замершее спокойствие. На дне сквозь донную траву выглядывали кости в доспехах разных эпох: от славянского витязя в шлеме с высоким султаном до шляхтича в панцире, обернутом прогнившей леопардовой шкурой. Из доспехов торчали позеленелые кости и улыбались черепа. В зеленоватом блеске играл тугой живот русалки, скакали блики по ее упругим бедрам. Зелень воды была одновременно таинственной, густой, пугающей и в тот же момент – легкой, радужной, свет проникал через нее и ложился на тело русалки, и казалось оно живым, совсем не покойницким. Может, тело бывшей утопленницы оживляли маячившие со дна кости.
Русалка смотрела вбок, туда, где хлопотал по своим делам мельник. Лицо ее было тоскливо, и в нем не без труда, но все же Гаранину удалось узнать хозяйку комнаты. Он таращил глаза, все еще сомневаясь в своих догадках и размышляя: «Да все мои колкости и намеки в твой адрес меркнут перед одним этим жестом! Повесить такую картину на всеобщее обозрение».
За спиной его внезапно раздалось:
– Это малая доля того, что я умудрилась взять с собой из родного дома, картина напоминает мне о мирных доскитальческих временах.
Гаранин обернулся и, не пытаясь скрыть своего удивления, еще больше выкатил глаза:
– Это вы?
Милосердная сестра даже не изменилась в лице:
– Один столичный художник сделал мне этот портрет.
– Портрет? Да тут, прошу меня простить, ростовая фигура. Неужели пришлось позировать целиком?
Анна многозначительно помолчала, мимолетно заглянула в зеркало, поправила прическу и к сведению произнесла:
– Чай уже приготовлен.
Гаранин открыл глаза, стояло позднее утро. Из головы не выходил остаток прошлого вечера. Он пил чай и не ощущал вкуса, отвечал на ее вопросы и сам поддерживал беседу, но чувствовал, как мысли его скачут и он не способен вести параллельный анализ. Потом Глеб неторопливо ехал по спящему городу, пытался привести в порядок свои наблюдения и планы, в голове царила сумбурная вакханалия: «Что же ты за разведчик такой? Какая-то профурсетка одним видом своего голого зада тебя из седла вышибла? Нет, тут что-то иное… Теперь, после этой картины, я почти наверняка уверен, что видел ее. И пока не выясню, где это было, – не успокоюсь».
Успокоиться Гаранину не пришлось до самого обеда. Вчерашние посиделки в гостях у Анны Дмитриевны не были тому причиной, все же они немного позабылись. Больше настораживало отсутствие Квиткова, он ведь обещал навестить Гаранина. Времени до вечера еще оставалось достаточно много, и это Глеба немного утешало.
Страдая от безделья, он без интереса полистал прошлогодний номер «Нового сатирикона». На его обложке помещалась карикатура: у подножия Александрийского столпа густо рассыпаны трупы, над ними летают черные птицы-падальщики, здесь же в обнимку стоят два типичных большевика с мерзкими лицами и бородками и один другому сообщал: «У нас в Петрограде желающие могут кормить птичек, совсем как на площади Святого Марка в Венеции». Надпись под карикатурой гласила: «Венецианская идиллия на Дворцовой площади».
Гаранин следил и знал о многих громких фамилиях, покинувших Россию – положение обязывало. Об Аверченко, бывшем редакторе главного сатирического журнала в России, было слышно, что он бежал к немцам – в Киев, потом, когда они оттуда ушли, он с потоком таких же проходимцев, каковым являлся и сам, устремился к югу, а оттуда морем выехал за рубеж и теперь публиковал там, на безопасном от родины расстоянии, паскудные пасквили и неотправленные «письма Ленину». Гаранин мечтал оказаться когда-нибудь с таким вот писакой с глазу на глаз, он бесконечно благодарил бы судьбу, если бы она одарила его такой встречей.
Он отбросил журнал с гадливым чувством, но холодным выражением лица.
– Что, поручик, не верите этим «веселым» картинкам? – спросил его офицер с соседней койки.
Гаранин насторожился, оставаясь внешне спокойным:
– С чего вы взяли, просто номер больно старый.
– Не лукавьте, поручик. Я вижу, что вы думаете.
– И что же я, по-вашему, думаю? – оставался спокойным тон Гаранина.
– Думаете: утрируют журналисты. Ну, отвели в ЧК одного-двух, ну, учинили над ними расправу – не без этого. Так вы думаете? А я уверен, что в столице сейчас именно то, как изображено на этой дурацкой картинке!
Глаза офицера разгорались жестоким блеском:
– На улицах не только лошадиные трупы валяются, но и людские. Я был в комиссии по расследованию большевистских злодеяний в Харькове. Мы раскапывали расстрельные ямы, я видел эти изуродованные тела! Видел своими глазами, поручик.
Гаранин понимал, что спорить с офицером никак нельзя, но и в поддакивании этот бедолага тоже не нуждался, его надо было просто слушать, и все. У офицера вылез алчный оскал на лице.
