– Давай я тебе лучше не про Кубань, а про Екатеринослав расскажу. И не про годичную давность, а совсем про близкие времена. Занял Атаман город, и пошла кутерьма с грабежом да погромами. Стонет город под зверствами. Одна еврейская семья облила керосином квартиру и подожгла себя вместе с детишками, со всей начинкой. На Большой Московской улице выбросилась с пятого этажа молодая девушка, предпочитая умереть, чем отдаться варварам. Хотя Атаман с погромами борется, у него их меньше, чем у Петлюры, а солдат за изнасилования он старается взыскивать, но армия большая – за всеми не уследишь.
Мыштяк выпустил струю дыма, презрительно скривил губы:
– То жиды, бабы, Атаман для них – страх. Нам-то чего с тобою бояться?
Гаранин изобразил наивную мину:
– А нас он, по-твоему, в красный угол посадит? Чарку до краев поставит, хлеб-соль, еще и наложницу вызовет.
Внезапно обернулся к ним Лешка:
– Вы слышали, товарищи: говорят, будто у Батьки в разведотделе служит до четырех сотен женского пола. Вроде бы как для разведки, но на самом деле – просто полковой гарем, для штаба и приближенных самого Батьки.
Мыштяк по-котовьи прищурился:
– Вот бы нам такой разведотдел.
Гаранин плюнул в снег с досадой.
Они ехали полдня через голую степь. Вдали черными пятнами попадались проглянувшие из-под талого снега хутора, редкие рощицы, слышался собачий лай и протяжный коровий зов, но пока не поддающаяся ростепели дорога ни в одно из селений не уводила. Розвальни легко катили по ледяному насту, под коркой которого уже звенела радостная вода. Пахло печной сажей, трухлявым деревом и открывшимися вербовыми почками.
– Как думаешь, мы уже в его зоне влияния? – спросил Мыштяк, всегда устававший от долгого молчания.
– Появимся в его зоне – незаметным для тебя это не пройдет, уверяю. Сразу появится конный патруль и возьмет нас в оборот.
– А если он уже нас взял, а мы этого пока не замечаем? – осведомился Мыштяк.
Гаранин покивал головой: «Все может быть».
От дороги наконец показался отвилок к хутору, Мыштяк хлопнул ездового по плечу:
– Сворачивай, Лешка. Заедем, спросим, что тут за власть. Может, молочком разживемся или простоквашей. Великий пост, хозяева молока не едят: масло бьют, сметану копят, творожок сцеживают и нам дадут – не пожадничают.
Несмотря на то, что Мыштяк постоянно говорил о еде, тучным не был, просто была у него страсть – чревоугодие и забота – как его задушить, бороться с ним он не видел смысла, а потому и не пытался.
Хутор был тихий, словно вымерший. Мыштяк распорядился остановиться у крайней хаты, резво спрыгнул в рыхлый снег, прошел через калитку во двор, призывно крикнул:
– Хозяйка! Кобель привязан у тебя? Есть кто во дворе-то?
Двор, а вместе с ним и весь хутор продолжали хранить тишину. Гаранин нехотя пошел вслед за напарником, велев ездовому оставаться при лошади и глядеть, не покажется ли кто на дороге. Серая хата накренилась, стояла хмурая, с мокрой соломой крыши и давно не беленными стенами. Глеб догнал своего спутника уже в ней. Тот по-хозяйски проворил у печи, гремел заслонкой, совал нос в чугунки. Заметив вошедшего Гаранина, стал разъяснять:
– Обычно если хозяев нет дома, то в печке всегда оставляют горшок со щами или жареное мясо – страховка против разграбления. Так с Кубанских степей повелось, правило нейтральной полосы. А здесь все тихо. Хутор, не соблюдающий боевых традиций, выглядит еще мрачнее.
Гаранин оглядел небольшую хатку:
– Что-то здесь не так, не нравится мне эта тишина.
Они вышли на воздух, со стороны задворок раздавалось поросячье повизгивание. Обойдя хату, они заметили у сарайной стены шесть или семь свиней, крутившихся между трупами. На навозе и в рыхлом снегу, растаявшем от солнца, крови и бывшей человеческой теплоты, лежало около десятка людей с размозженными черепами. Что это были за люди, крестьяне или участвующие в войне – понять невозможно. Одежда на них, как и везде в стране – смесь затасканной армейской формы и крестьянских элементов. Свиньи выедали мозги из еще не остывших распахнутых голов.
Гаранин секунду стоял столбом, а потом машинально стал отгонять свиней. Те недовольно захрюкали, у одной изо рта вывалился в навоз бледно-серый, в красной прожилке катышек. К горлу Гаранина подкатила тошнота, но он удержался, отвернувшись от трупов.
Мыштяк сочувственно произнес:
– Голод после такого пропадает надолго.
Свиньи разбежались, опять настала тишина, и в ней от дороги раздалось конское ржание. Чекисты бросились к оставленным за калиткой розвальням. Здесь стояло около десятка верховых, они облепили Лешку, закрыли его от глаз чекистов вместе с розвальнями и лошадью. Весеннее солнце играло на вороненых стволах, на червленом серебре сабельных ножен. Высокие папахи серой смушки, зимние тулупы и свитки, блеск кожаных голенищ.
– Ты ж чего молчишь, подлец? – крикнул Мыштяк издали ездовому.
– Велено ему молчать – вот и молчит, – повернулся к чекистам один из верховых.
