Он не выделялся ростом, формой, оружием или красивой конской сбруей, но сразу виделось – старший над всеми. Всадники чуть разъехались, меж конских крупов мелькнуло растерянное лицо Лешки.
Мыштяк на ходу кивнул в сторону сараев:
– Ваша, что ль, работа?
– Наша, – согласился старшой, команда его продолжала хранить молчание.
– Это кого ж вы? – запросто, почти по-приятельски интересовался Мыштяк.
– Оно тебе надо? – почти улыбнулся старшой.
Гаранину с самого начала не понравился тон, заданный Мыштяком, он поспешил перевести разговор в более деловое русло:
– Мы делегаты из штаба Красной армии. Уполномочены говорить с Нестором Ивановичем.
Старшой мигом расхохотался, вслед за ним и вся свора:
– Так вас напрямую к Батьке и пустили, будь ты хоть сам Троцкий.
– А чего ж так? – снова выперся вперед Мыштяк, и Гаранин заметил, когда старшой разговаривал с ним – дело вроде бы ладилось куда успешнее.
– Не интересны вы ему, товарищи большевики, – с открытым презрением выдал старшой.
– Хорошо, – не спорил Мыштяк, – можно ли поговорить с кем-то из вашего штаба? Должен же у Батьки быть какой-то заместитель. Что ж мы, зря ехали в такую даль?
Старшой задумался не более чем на мгновение:
– Это можно, стоит тут неподалеку наш полевой штаб – проводим. Только глазоньки ваши заковать придется.
Гаранин с Мыштяком спокойно дали себя обыскать, не протестовали при отборе оружия, уселись на розвальни с завязанными глазами. Катились по степи довольно долго, почти до самого вечера. В пути встречались им голоса и люди, пели по бокам петухи, радуясь весеннему солнцу, брехали собаки.
Наконец процессия их замерла. Голос старшего распорядился:
– Разуйте им очи, хай глядят теперь.
Гаранин увидел вокруг себя одноэтажные дома, какие строят в крупных слободах крепкие крестьяне и мелкие торговцы; площадь, застеленную конским навозом и шелухой от подсолнечных семечек; колокольню и пожарный сарай с бочкой. Розвальнями правил уже не Лешка, один из бойцов пересел со своей лошади, держал в руках вожжи. Но Лешка не исчез, сидел в возке здесь же, рядом с Гараниным и Мыштяком.
– Как думаешь: куда привезли? В сам Махноград? – тихо спросил Мыштяк.
– Нет, до Гуляйполя отсюда далеко, так быстро бы не доехали, да и масштаб не тот.
Процессия продолжала двигаться, мимо виднелись домишки похуже, на некоторых мелькали вывески: ресторан «Париж», кафе «Тройка», парикмахерская «У Жана». По улицам бродили толпы бойцов из повстанческой армии, все с невероятными прическами, с огромными ало-черными бантами на щегольских френчах, в коротеньких кавалерийских сапогах, аккуратных, как дамские башмачки. Тянуло по ветру облаками дешевых духов. Гаранин думал: «Верно врут про антисемитизм Батьки. Тут у него в подчинении сотни доморощенных законодателей бердичевской моды. Вот он, Мойша из Варшавы, наверняка портной, сапожник или парикмахер. Пооткрывали картежные клубы, притоны, кабаки, скупают за бесценок у бойцов драгоценности и каждый день стараются, придумывая для них все новые и новые увеселения. Неугомонное племя».
Навстречу ехал конный взвод, шарашил песней на всю округу:
Их розвальни сопроводили к одной неказистой хатке, старшой коротко бросил:
– Ждите, за вами пришлют.
– Разрешите об еде поинтересоваться? – успел выпалить Мыштяк.
– Разрешаю, интересуйся, – издевательским тоном отозвался старшой.
– Нельзя ли хоть горбушечкой нам разжиться? Пленных и то кормят, а мы ж все-таки гости, – Мыштяк упрямо ждал ответ на свой неприкрытый намек.
Старшой хмыкнул, с легкой улыбкой ответил:
– Покормят вас.
Конвой из двух человек подвел чекистов и ездового к двери, лязгнул за их спинами навесной замок. Внутри было тепло и сумрачно, печь сегодня протопили. Ставни, запертые снаружи, затемняли убранство хаты. Мыштяк по старинной привычке бегло изучил печную утробу, оглядел полки в поисках посуды, ничего не найдя, расстегнул ворот куртки. Усевшись на табурет и уперев локти в крышку стола, он беззаботно промолвил:
– Ну, хоть не замерзнем, а уж с едой, будем надеяться, не обманут.
– Нас заперли, – напомнил Гаранин.
– А ты бы хотел, чтоб мы у них тут шастали повсюду да вынюхивали? Если сразу не убили, значит, мы им нужны. Значит, дадут нам выговориться, выслушают, прикинут то да се, не понравится им наша политика – отпустят.
Гаранин обошел все окна, пытался выглянуть наружу, рассмотреть хоть что-нибудь сквозь оконные щели. Мелькали только углы безжизненного двора с пятнами уцелевшего снега. Доносились издалека приглушенные всхлипы гармошки, обрывки залихватских песен.
