Ездовой посмотрел на него хмуро, немного озадачив своим взглядом, прислонил вилы к стене.
– Высадил. Только в город въехали, на полдороге к госпиталю сама слезла, – признался он с видимой неохотой.
– Как же так?.. Спешила куда? – заметно удивился Гаранин.
– Видать, спешила, – все так же неприветливо отвечал Осип.
Гаранин подошел к нему вплотную, голос сделал ласковый и просящий:
– Осип, милый братец, расскажи, если знаешь чего. О ней, об Анне Дмитриевне. Ты же и сам видишь, как я к ней отношусь.
Ездовой выжидал мгновение:
– Наверняка вас не хотела видеть, знала, что поджидать будете.
Потом Осип резко сменил тон, перешел почти на панибратский:
– Обижать ее не будешь, вашбродь? Она мне как дочка, я ее дюже жалею… У нее много желающих в ухажеры было, и этот вот последний, с фамилией цветочной который, да она ни к кому не притулилась. Оно и понятно: сегодня влюбишься, а завтра женишка убило, вот она и щадила себя всю дорогу… А тут с ней что-то случилось, я думаю, и тебе, вашбродь, заметно, как она на тебя воззрилась. Лукавить не стану – перемена в ней сделалась за эти два дня.
– А вот ты сказал, что успел ее полюбить как дочку… Долго ты ее уже знаешь? Сколько она в госпитале служит?
– Я сюда с передовой два месяца назад попал, после раны сказал мне доктор: «Куда тебе, старик, воевать? Оставайся здесь ездовым». Вот и служу.
– И что она, уже была здесь?
– Сама мне раны бинтовала.
Мысли забегали в голове у Гаранина: «И здесь все сходится! Два месяца назад она уже была здесь, а попала в госпиталь значительно раньше. Расспросить бы доктора, но этот эскулап на меня зол и на контакт не пойдет. С чего бы ему разглашать служебные дела? Надо еще копнуть ездового».
Глеб опустил взгляд к земле, уныло помотал головой:
– Как же быть мне, Осип? Ты просишь ее не обижать, а я не знаю, что делать. Отвечать ей на ее чувства или отстраниться, уйти, не причинять боли. Ведь завтра мне снова в строй, и пропаду я для нее, как все прошлые кавалеры.
– А если стосковалась она без мужской ласки? – упавшим голосом размышлял ездовой. – Может, уморилась она вот так терзать себя? И хочется ей отдохнуть сердцем, подлечить его, чтоб оно у нее не кровянело…
Гаранин дружески похлопал Осипа по плечу:
– Спасибо, братец, за твою откровенность. Крепко подумаю, как с этим быть.
Выходя из сарая, Глеб и походку сделал убитую, расшатанную. Осип долго смотрел ему вслед, цыкал языком, словно от зубной боли, морщился и потирал рукой левый бок, что бывало у него, когда он испытывал неясную досаду.
Поручик в это время думал: «Старик сопереживает, из него будет надежный союзник, такого всегда держи про запас – пригодится. Идти, идти ва-банк! Разыгрывать любовную комедию до конца. Если она тоже в нее играет – что ж, поглядим, чьи козыри сильнее».
Гаранин подошел к двери в свою палату, там шел оживленный разговор, и Глеб замер, боясь помешать этому обсуждению. Говорил офицер, приютивший желторотого птенца:
– Сил для удара у нас маловато. Он делается из последних сил, в ущерб нашему положению.
С ним соглашались другие жильцы офицерской палаты:
– Это вне всяких сомнений. И еще момент: совсем не гарантировано, что нам удастся спасти Вюртемберга. В обороне было бы оставаться удобней.
– Нам никак нельзя оставить отрезанный на плацдарме корпус без поддержки. Что же нам остается делать, если они пойдут на прорыв? Молча смотреть, как их уничтожают?
Мимо Гаранина прошел один солдат, потом другой, следом санитар, все трое недолго останавливали на нем взгляд. Гаранин понял, что выглядит глупо, стоя у дверей в свою палату, и стал прохаживаться по коридору, попутно мотая на ус: «Если уцелею в рубке и попаду к своим – буду настаивать, чтоб с генеральным наступлением не затягивали. После такого чувствительного удара они на позициях не удержатся и покатятся. Нет, мне теперь сидеть и ждать прихода наших в этом городе совсем не с руки. Необходимо прорываться к своим, нужно передать им эти сведения».
Вернувшись в палату, Гаранин прилег на койку, сделал вид, что спит, мерно дышал и не ворочался. Полезных для него разговоров офицерское общество не вело даже при «спящем». Так, болтали всякую безделицу. Закатав пижамный рукав, один из офицеров показывал увитый синей татуировкой бицепс:
– Мне смерти бояться нечего, она у меня всегда около сердца. Ранить еще могут, а убить – никогда.
На его татуированном левом плече смерть была наколота по все канонам: в длинном свободном хитоне со складками, с косой в руках и костяным лицом под куполом капюшона.
– И что, стоит такую картинку себе сделать – и непременно смерть отвернет? – интересовался офицер, взявший опеку над выпавшим из гнезда птенцом.
– Тут еще один секрет есть, – загадочно говорил офицер с татуировкой и приглашал приглядеться к его рисунку повнимательней.
Офицеры сошлись ближе, нагнулись к синему изображению:
– Ух… первый раз такое вижу.
– Смерть, простреленная навылет.
– Мою смерть большевистская пуля убила, вот оттого мне теперь и не страшно, – самодовольно заявил офицер и хотел откатывать рукав обратно, но вдруг заметил моргнувшего «во сне» соседа и спросил:
