На слободу опускались сумерки, в животе у Мыштяка отчаянно урчало. Гаранин голода не чувствовал, хотя тоже ел последний раз на рассвете, когда они выезжали от своих. Лешка поначалу слонялся из угла в угол, отыскал домотканый половик, застелил им крышку широкого сундука и улегся сверху. Гаранин сел на оставшуюся табуретку, склонил голову на руки, тоже попытался уснуть. Что делать дальше, он не знал, оставалось только выжидать.
Совсем стемнело, снаружи звякнул навесной замок. Вошел старшой с керосиновой лампой в одной руке и маслянистым от жира узлом – в другой. Обе ноши свои он опустил на крышку стола.
– Приятно иметь дело с честными людьми, – торопливо стал развязывать узел спутник Гаранина, на лице его мелькнула подхалимская улыбка.
По комнате полетел сытный запах вареной курятины, из узелка выпала увесистая тушка и цельный каравай хлеба. Проснулся Лешка, подошел к столу с опухшим лицом. Глазки его маленькие глядели сверх набрякших щек. Мыштяк выломил ногу, с причмокиванием глодал косточку. Гаранин не мог прикоснутся к еде, из головы до сих пор не выветрились трупы и свиньи.
Старшой отошел к двери, оперся спиной о притолоку, наверняка ждал, что у него чего-то спросит. Гаранин заметил это и осведомился:
– Доложили в штаб о нашем прибытии?
Старшой разомкнул губы:
– Вы нам неинтересные вовсе, мы вас обратно отправим.
Гаранин не согласился:
– Но подождите, вы же даже сути вопроса не знаете.
– А чего там знать? Сейчас начтете: «Мы вместе за одно дело, с трудовым народом против всемирного зла». Слышали уже.
Гаранин настаивал:
– Нет, так не пойдет. У нас задание – переговорить. И пока мы его не выполним – не уедем.
– Ты мне тут своих порядков не диктуй. Сказано: «уматывай» – вот и умотаешь, – спокойно стоял на своем старшой.
Гаранин почти возмутился:
– Тогда отпускайте нас сейчас, немедля.
– Все тут по нашей прихоти делается, милый, – не менял ласкового тона старшой. – Когда нам нужно будет – тогда и поедешь.
Гаранин и без этого диалога все понимал, он лишь ждал, что старшой скажет что-то ключевое, отчего станет яснее или поможет понять – к чему им, чекистам, готовиться. Ему хотелось спросить у старшого что-нибудь дельное, а не вот это пустопорожнее, но на ум ничего не приходило.
Старшой условно деликатно спросил:
– Вопросы еще будут?
В тихой хате раздавалось лишь перемалывание пищи двумя ртами.
Старшой вернулся к столу, забирая лампу, произнес:
– Это я унесу, вам без надобности, кусок в темноте мимо рта не пронесете.
Никто ему не перечил. Хата погрузилась в ночной мрак, снаружи привычно звякнули дверные петли и накинутый замок.
Гаранин выждал минуту или две, тревожным шепотом заговорил:
– Вот что, Мыштяк, бежать нам надо. Утром они нас кончат.
– С ума сошел? Как бежать? – Мыштяк от переживаний перестал хрустеть челюстями.
– Дверь только из сеней на улицу замок держит, а эта, что в сени ведет – не заперта. Я на плечи тебе стану, на чердак взберусь, а там – два три пучка соломы подниму и выберемся.
– Да не гомони ты, умник! Солому только тронь, знаешь, как зашуршит. У дверей часовые, они нас сразу срежут.
– В темноте не срежут. Надо только полночи выждать, у человека самый сон в это время настает – слух притупляется. К рассвету далеко успеем уйти, а утром заляжем в какую-нибудь рощу, переднюем…
Неизвестно, до чего бы договорились чекисты, может, и удалось бы Гаранину склонить уговорами напарника на побег. Лешка опрометью выскочил в сени, забарабанил кулаками в запертую дверь:
– Дяденьки! Они бежать надумали! Дяденьки, выручайте!
Гаранин бросился к двери, в темноте чувствуя, что Мыштяк опережает его. Вдвоем они схватили ездового, поволокли обратно в хату. Тот изворачивался, хватался руками за предметы и дверные косяки, истошно вопил:
– Дяденьки – выручай! Дяденьки – не выдай!
Снаружи гремела ругань, нервно звякал стаскиваемый замок:
– Да чего ты возишься? Живее давай! Кутерьма у них там началась, слышишь?
Еще когда горела лампа, Гаранин заметил, что на их двери, ведущей из сеней в хату, есть задвижка. Втащив ездового внутрь, он хлопнул дверью и пустил задвижку в дело. Через секунду дверь дернули с обратной стороны, тут же стукнули чем-то тяжелым, сапогом или прикладом:
– Открывай, псина!
В темноте на полу барахтались ездовой и Мыштяк, чекист пробовал зажимать Лешке рот, но тот все равно повизгивал, стонал, истошно слал мольбы. Гаранин изо всех сил держал запертую им дверь. В нее снова стукнули, злее и увесистей, свирепо затребовали:
– Отворяй, а то петуха под стреху пущу! Нам эту развалюху не жалко спалить!
Гаранин с ужасом понимал, что надежда на побег рухнула, они в западне и их ничто не спасет. Взяв рукой задвижку, он спросил:
– Коль открою – отпустите нас?
С той стороны раздалось злобное:
– Отпустим… все грехи разом…
Гаранин, услышав ответ, отдернул руку от задвижки, будто она была раскаленной. За дверью не желали ждать:
– Видчиняй швыдче, бо скризь двэри жахну![3]
