Сел он с солдатом в повозку и поскакал назад. Кони быстро несут! «Что, дедушка, – спрашивает солдат, – долго ты будешь по белу свету ходить?» – «Долго, внучек, пока сам захочу». – «Неужто на тебя и силы нет?» – «Сила-то есть, да никто про нее не ведает». – «Скажи мне, дедушка!» – «Нет, внучек! Много знать хочешь». – «Пожалуйста, скажи!» – «Ну, так и быть: вот в этаком-то месте стоит сухая груша; коли соберутся семеро да выдернут ее с корнем – под ней провал окажется; после надо вырыть мой гроб да бросить в тот провал и посадить опять грушу; ну, внучек, тогда полно мне ходить!» – «А нельзя ли вылечить нонешних молодых, чтоб они ожили?» – «Эх, внучек! Много будешь знать, скоро состаришься». – «Однако, скажи!» – «Ну, так и быть! У богатого мужика отелилась сегодня корова и принесла красного бычка; коли того бычка зарезать, да вынуть сердце, да из того сердца взять крови, да тою кровью помазать молодых – они в ту ж минуту оживут и будут здравы и невредимы».
Кони подлетели к крыльцу и стали как вкопанные; колдун взял узел и понес в избу. Развязал и начал жрать все, что попало: сперва ел кушанья, а там принялся глотать ложки, ножи, бутыли и самую скатерть. Живо все обработал и кричит во всю глотку: «Есть хочу! Голоден!.. Ну, внучек, теперь за тебя примусь!» – «Что ты, дедушка, какая солдат еда! Только одни кости». – «Ничего, годишься!» – «Дай хоть в последний раз на белый свет взглянуть!» – «Ну, взгляни, только поскорее!» Вышел солдат на двор, нашел осиновое полено, взял и стоит; а дед кричит: «Что ж ты копаешься? Иди, мне некогда ждать». – «Нет, дедушка, я в избу не пойду; если хочешь, ешь меня на дворе – нечего избу марать!»
Колдун рассердился, бежит к нему на двор; только хотел было схватить, а солдат не дал маху – как урежет его наотмашь осиновым поленом! Колдун и с ног долой! «Ну, внучек, ударь еще раз». – «Будет с тебя и этого!» Тут запел петух – старик окостенел и замолчал; а солдат схватил ранец и пошел в соседнюю деревню, где его братья жили. Созвал он весь мир, выбрал шесть человек, сам седьмой пошел; взяли колдуна и бросили в провал – там, где сухая груша стояла. После того солдат вылечил молодых, взял за то большую награду и зажил себе богато и счастливо.
Гаранин, дослушав сказку, вспомнил, как много новых выдумали солдаты на этой войне: про Бабу-ягу, унесшую маленького Ванюшку в красной ступе; про то, как к одинокой солдатке пришел сатана, и, прикинувшись ее мужем, обманом заставил с ним провести ночь. Сказки эти были сложены вроде бы красноармейцами, но Гаранину чудилась в них скрытая мужицкая подковырка: ступа, уносившая ребенка, была неспроста красной, а у сатаны наутро прорастала черная жидовская бороденка.
Сказка закончилась, за столом стали тихо говорить сразу несколько голосов. Гаранин не подходил ближе, голоса сливались, но ему удавалось вычленить и распознать фразы:
– Я не буржуй и не контра, как они говорят. У меня были друзья среди них, чрезвычайки – не боюсь. Но когда они стали подходить снова к нашему городу, и я понял, что все начнется снова: анкеты, удостоверения, барабанные «Известия», на каждом углу плакаты, карточки на пуговицу, собес, а по соседству – чрезвычайка… Даже не ужасно мне сделалось, а невыразимо скучно. Уж лучше в окопах гнить или в Новочеркасске – чистильщиком обуви.
– Побывал я в родных местах – лучше б не являлся… Рядом с нами имение Балицких стояло, от него теперь мало что осталось. Дворец какой дивный был и службы – все дотла. Это-то ладно… А вот школа была, в которой я учился, больница для крестьян, прочие демократические затеи Балицких… Их-то зачем?
– У нас мимо города в стародавние времена шел Тушинский вор, ему верхушка городская ключи вынесла. Потом царский воевода тех изменников казнил, а через время на месте виселицы часовню поставили, и все года, пока революция не случилась, в часовне лампада неугасно горела, за мучеников невинных. Вот я теперь и думаю: пройдет время, и у последнего царя нашего на могиле тоже чья-то добрая рука лампадку затеплит.
Гаранин отошел так же незаметно, как и появился. Душу его заволакивало марево из жалости, тревоги и сомнений в своей правоте. Он знал, что отмести это все можно крепким здоровым сном. Банально, жестоко и топорно, зато лечится наверняка.
Утром Гаранин проснулся от птичьего щебета. В голове, как остатки хмельной ночи, бродили обрывки вчерашних разговоров, подслушанные им под каштаном в госпитальном дворике. На руках и ногах висела душная апатия, так несвойственная его пылкому характеру. Сосед по палате возился со своим питомцем, кормил, ласково сюсюкал. Глеб подстегнул себя: «Давай, иди, копай. Нужно до вечера хоть немного прояснить эту Кадомцеву, подготовиться к ее приходу».
Он пробрался на госпитальные задворки, спросил у одного из служащих:
– А что, братец, Осип из лазарета еще не возвращался?
– Только заехал, ваше благородие, распрягает на конюшне, там поищите.
Осип ходил возле казенных лошадей, накладывал в ясли охапки сена.
– А где ж пассажирка твоя, Осип? – окликнул его Гаранин.
