– Зачем же в такую даль? – наигранно удивился Сабуров. – Сами-то вы рассчитываете выжить в схватке, а меня уже торопитесь похоронить. Авось и я пригожусь, как тот серый волк из сказки.
– Перестаньте молоть чепуху и травмировать мой мозг! – в открытую кипятился Гаранин, про себя думая: «Пусть видит мое раздражение. Черт побери, на что же он намекает?»
– Это вовсе не чепуха, Глеб Сергеевич, от вашего согласия зависят обе наши жизни.
– Каким… каким образом от моих слов зависят наши с вами жизни? – усиленно сдерживая себя, выдавливал по слову Гаранин.
– Самым прямым образом. Вы, господин выдуманный поручик, берете меня к красным, замолвите за меня там у них словечко, а я не выдам вас контрразведке. Вот и цена вашей жизни, равно как и моей.
Гаранин страдал от дилеммы: «Если скажу, что он принят – совершу самоубийство, если стану валять дурака и уверять, что к красным не имею отношения – тоже выдам себя. Да откуда в тебе такая уверенность, что я красный? Что ж ты такая паскуда…»
– Я вынужден вас арестовать и отвести к коменданту, – наконец-то выговорил он.
– Ведите, – с легкой ухмылкой ответил Сабуров. – Что вы ему скажите? Что я предлагал вам вместе переходить на сторону врага? Вам не поверят. А поверят мне, возьмутся за вас как следует и раскрутят веретенце по ниточке. Так что думайте, Глеб Сергеевич. Времени у вас до завтрашнего утра. Я хочу идти в бой и знать, что на той стороне меня не ждет виселица или сырой подвал.
Гаранин обезоруженно молчал. Отпираться, давать какие угодно заверения, а хуже того, угрожать комендатурой было бессмысленно. В голове колотилось: «А если он все же возьмет и поведет меня в контрразведку? Вот прямо сейчас, в больничном халате… По всем исходам я в ловушке. Если соглашаюсь и даю обещание вывести его к своим – это мое чистосердечное признание. Если отпираюсь до конца и утверждаю, что ни о каких красных знать не знаю, – он сделает все, чтобы отвести меня в контрразведку. У него точно есть какие-то доводы или просто догадки, но передо мной он их раскрывать не хочет. Или блефует?.. Нет у него доводов и быть не может! Тянуть до утра, затеряться в солдатской массе, перед боем мне уже никакая контрразведка будет не страшна – ищи-свищи тогда меня».
Сабуров затушил окурок об ножку стола, бросил его в жестяное ведро:
– Я надеюсь, вы услышали мою просьбу, Глеб Сергеевич. Да, и не вздумайте укрыться где-нибудь до утра, я вас в этом городе отыщу без лишних проблем. И доктор мною предупрежден, чтобы велось за вами наблюдение. Повторяюсь: не вздумайте баловать.
«Блефует, прохиндей! Снова блефует. Не на такой он короткой ноге с доктором, чтобы о наблюдении договариваться. А если нет? Если доктор в сговоре?.. Вот и пропасть моя».
Сабуров молча уходил к своему оставленному у коновязи жеребцу.
Гаранин остался сидеть в одиночестве под каштаном. Тревога не унималась в его душе. Он пытался отвлечь себя, успокоить, строил новые стратегии и выводил планы. Его взгляд скользил по старой, изъеденной надписями древесной коре: «Глушко 12.07.1912 г.», «Люба + Гриша», «Любка-давалка», «У Любки вонючая». Последняя надпись явно была не окончена.
У самых корней была старая, почерневшая от времени надпись: «Смерть сказала: ждать тут». Гаранин вспомнил, что однажды видел уже такую же точно надпись. Она тоже была вырезана в древесной коре, только дерево было другое – береза.
Год назад они хоронили после боя товарищей. Долго шли споры, ставить ли над могилой крест или нет, среди павших было много партийных, не отрицавших, а прямо презиравших ненавистного им Бога. Могилу вырыли у подножия молодой березки, одиноко стоявшей в поле. Место у деревца выбрали специально, для ориентира, планировали после войны достать останки товарищей и с почестями перезахоронить на главной площади ближайшего города, непременно переименовав ее в площадь Павших Бойцов.
Гаранин помнил, как с хрустом перерубала лопата молодые березовые корни. Он думал тогда, что береза, если не умрет после этих похорон, непременно затянет мертвецов своими разросшимися щупальцами и, если война продлится еще хоть пять лет, люди, пришедшие сюда для торжественного перезахоронения, будут с трудом извлекать разрушенные деревом кости.
Когда могильный холм был насыпан, один из солдат, копавших с Гараниным могилу, достал нож и вырезал на белом в черную крапину стволе восьмиконечный православный крест. А ниже от него, он написал ножом эту фразу. Был ли он здесь, тот красноармеец, во дворе этого госпиталя? Или такой же, как он, чудак, но абсолютно ему незнакомый, оставил в каштане надпись слово в слово, как на той могильной березе…
Гаранин подумал теперь: «Самое время немного пофилософствовать… Рассекретит меня Сабуров – не рассекретит, убьют – не убьют… Так ли это важно в масштабах войны? Задание свое я выполнил, наступление белых спровоцировал, а дальше… Нет, отставить философию! Ты разведчик! Не раскисать! Идти до конца».
Ему стало немного легче, он вернулся в госпитальную палату, снова прислушивался к офицерским разговорам, осознавал их пустоту, но чутья своего не ослабил.
