Красный демон полностью

Глеб Сергеевич! За наше короткое знакомство Вы, я надеюсь, успели убедиться в моей преданности и знаете, как я к Вам отношусь. Я не виню Вас ни в чем. Это не Ваша вина, что Вы понравились ей, а не я. Но это и не может отменять моих чувств к Анне Дмитриевне.

Вымаранная строчка.

Я не мог воспринимать Вас как конкурента, ведь клялся в дружбе. Я с первых секунд заметил, как она смотрела на Вас, еще там, на именинах у этой немолодой дамы, и тут же пожалел, что совершил свое самоубийство, познакомив Вас с Анной Дмитриевной. И теперь, когда я, рискуя службой, отлучился из расположения и стал свидетелем…

Снова несколько зачеркнутых строк.

Я был этой ночью, Глеб Сергеевич, под ее окнами, я слышал вашу связь и готов поклясться, даже видел ее через закрашенные стекла! Я не буду скрывать, что теперь ненавижу Вас, Гаранин. Я не могу причинить Вам вред, так как клялся в дружбе. Но предательства Анны Дмитриевны я тоже не в силах пережить, а потому отправляюсь на верную смерть… И еще я успел заблаговременно отправить туда ее. Там, я надеюсь, мы обязательно с нею встретимся.

Гаранин безвольно опустил руку, выронив письмо: «Она была всего лишь женщиной… Я в двадцатый раз ошибся насчет нее. Она была не просто женщиной, а женщиной, которая меня любила… И этот бедный мальчик, испорченный жизненными обстоятельствами, впитавший жестокость через нашу взаимную злобу… Ведь он наверняка был таким же, как я, милым, улыбчивым мальчиком в матроске, ловил сачком бабочек и собирал открытки с английскими крейсерами. Неужели наше светлое будущее стоит этих смертей и искалеченных судеб?»

Гаранин вслепую нащупал письмо, еще раз пробежал его глазами: «А вдруг это его полночный бред? Нет, я сам слышал чьи-то шаги под окнами той комнаты, когда мы только начали целоваться. Еще раз, что он тут пишет: «Я успел заблаговременно отправить туда ее…» Куда – туда? Кого – ее? Мальчик был явно разбит и подавлен. А может, он все себе навыдумывал? И не покидал он расположения, и не был он у нас под окнами, а шарахался вместо него какой-то подвыпивший санитар. И она жива?.. Господи! Если это так – молю: только оставь ее живой, и я от всего откажусь! Не буду ни с теми, ни с этими, заберу ее, поселюсь где-нибудь в глуши. А если и там нас найдут и не будут давать покоя – уеду, эмигрирую, перейду пешком границу. Но буду, буду с ней счастлив».

Он отвязал узду от ветки, галопом тронул коня. Ему казалось, что провел он под деревом не так много времени, но окружавшая действительность спорила с ним. По дороге к городу ехали телеги и санитарные повозки, заваленные ранеными, шли хромцы в одиночку и толпами, опираясь на палки и стволы своих винтовок. Со стороны позиций летел нескончаемый грохот орудий, битва не затихала, а только набирала обороты.

Всего этого Гаранин почти не замечал, в голове его стучалось: «Не мог он, не мог! Не успел бы просто! Ну, услышал он, как мы с ней милуемся, наверняка распсиховался и двинулся обратно к окопам. Не было у него времени и сил ее выслеживать. А она пошла в другую комнату и вещи мне потом еще принесла. Он не мог, не успел бы!»

Противный голос внутри возражал: «Оставалась еще половина ночи. Ты медленно шел через город, крался возле лагеря, обсуждал свои делишки с Сабуровым. Квиткову хватило бы одной минуты – лишить бедную сестру милосердия жизни, точно так же, как тебе хватило времени на несчастного часового».

Суматоха быстро пронеслась от позиций до города, уже скакала она от двора к двору, от улицы к улице. Заполошная баба, гремя пустыми ведрами, бежала от колодца и что-то на ходу кричала. Другая торопливо снимала с веревки сохнувшее белье, перебрасывала его на оба плеча.

У госпитальных порогов Гаранин краем уха услышал сбивчивый спор двух врачей:

– Пока не ясны масштабы разгрома, то ли оставаться в городе и принимать раненых, то ли бежать и оставлять все.

– Я думаю, за поспешную эвакуацию нас отругают меньше, чем если мы с нею прозеваем.

– Если прозеваем, то и ругать будет некому, над нами тогда будет новое начальство – его величество большевик.