Отец остался стоять на улице, глядя, как дядя Лохань распрягает мула – тесной упряжью ему натерло бока, – а потом отвязывает того мула, что шел позади телеги. Мулы принялись кататься прямо на улице, они то терлись животами о землю, то ложились на спину. Вдоволь накатавшись, они поднялись на ноги и отряхнулись, подняв в воздух облака мелкой пыли, похожей на дымку. Дядя Лохань повел мулов в восточный двор. Отец двинулся было за ним, но дядя Лохань остановил его:
– Доугуань, иди домой. Иди домой.
Бабушка сидела перед печью и разводила огонь под котлом, наполовину заполненным водой. Отец проскользнул в дальнюю комнату и увидел вторую бабушку, лежащую на кане с открытыми глазами, ее щеки то и дело сводила судорога. Маленькая сестренка лежала на краю кана, на лицо девочки накинули красное покрывало, скрыв страшное выражение. Отец снова вспомнил, как они с бабушкой ходили в Долину мертвых детей. Ржание мулов на восточном дворе до ужаса напоминало крики совы. Отец учуял трупный запах и подумал, что вскоре и Сянгуань ляжет в Долине мертвых детей на съедение совам и диким собакам. Он даже представить не мог, что после смерти человек становится таким уродливым, но обезображенное личико Сянгуань под красным покрывалом притягивало к себе, отцу хотелось откинуть покрывало и рассмотреть его.
В комнату вошла бабушка с тазом горячей воды, поставила таз на кан и подтолкнула отца к выходу:
– Выйди!
Отец сердито вышел и услышал, как за спиной захлопнулась дверь. Он не мог унять любопытства и стал подглядывать через щелочку. Дедушка и бабушка присели на кане, сняли со второй бабушки одежду и бросили перед каном. Мокрые брюки упали с тяжелым стуком. Отец снова учуял тошнотворный запах крови. Руки Ласки безвольно повисли, с губ слетел какой-то неприятный звук, который тоже напомнил отцу уханье совы в Долине мертвых детей.
– Подержи ей руки. – Бабушка обратилась к дедушке так, словно просила о снисхождении, при этом их лица скрывала завеса пара.
Бабушка выловила из медного таза белое полотенце, отжала его, и горячая вода полилась обратно в таз. Полотенце было горячим и обжигало бабушке ладони, поэтому она начала перекладывать его из одной руки в другую. Потом она развернула полотенце и положила на чумазое лицо второй бабушки. Поскольку дедушка крепко держал руки Ласки, той оставалось лишь бешено крутить головой. Из-под горячего полотенца вырывались приглушенные крики ужаса, похожие на уханье совы. Когда бабушка сняла с лица Ласки полотенце, оно было грязным-прегрязным. Бабушка выполоскала полотенце в тазу, снова отжала и начала постепенно протирать тело Ласки, продвигаясь сверху вниз…
Пар над тазом рассеялся. Бабушкино лицо заливал горячий пот.
– Пойди вылей грязную воду, принеси чистой, – сказала она дедушке.
Отец поспешно выскочил во двор и наблюдал, как дедушка, сгорбившись и спотыкаясь, поднес таз к низкой стене туалета и выплеснул воду. Вода блеснула разноцветным водопадом, но тут же исчезла.
Когда отец снова прижался к щелочке в двери, тело второй бабушки уже блестело, словно натертая до блеска мебель из красного дерева. Ее крики превратились в стоны от боли. Бабушка велела дедушке поднять Ласку, вытащила из-под нее простыню, скомкала и бросила под кан, потом постелила чистый матрас и белье. Дедушка уложил ее, бабушка сунула ей между ног большой комок ваты, а потом накрыла ее одеялом и тихо сказала:
– Сестренка, спи… мы с Чжаньао будем тебя охранять.
Вторая бабушка спокойно закрыла глаза.
Дедушка снова пошел вылить воду.
Когда бабушка обмывала тельце маленькой Сянгуань, отец набрался смелости, проскользнул в комнату и встал перед каном. Бабушка мельком глянула на него, но не стала выгонять. Она вытирала с тела девочки засохшую кровь и поливала его ручьем слез, а когда закончила, прислонилась головой к перегородке и долго-долго не двигалась, словно мертвая.
Вечером дедушка завернул маленькую тетю в одеяло и взял на руки. Отец увязался за ним к воротам, но дедушка велел:
– Доугуань, побудь со своей мамой и второй мамой.
На выходе из восточного двора путь ему преградил дядя Лохань.
– Хозяин, вы тоже вернитесь. Я ее отнесу.
Дедушка передал маленькое тельце дяде Лоханю, вернулся к воротам и взял за руку отца, провожая взглядом дядю Лоханя, шагавшего к околице.
Двадцать третьего числа двенадцатого лунного месяца одна тысяча девятьсот семьдесят третьего года Гэну Восемнадцать ударов исполнилось восемьдесят лет. Проснувшись с утра пораньше, он услышал, как в центре деревни громко играют репродукторы. Из динамика раздался слабый старческий голос:
– Юнци…
Грубый мужской голос спросил:
– Мама, тебе получше?
– Нет, голова еще сильнее с утра кружится…
