Марья Андреевна смотрела пристально, словно бы с подозрением. От этого её совиный взор приобрёл весьма характерное недоверчивое выражение. Сердце Вари замерло в ожидании худшего, но классная дама промолчала, так и не озвучив ни одного подозрения.
Возвратилась maman и сказала, что их отпускают. Эта новость, кажется, у всех смолянок вызвала должное облегчение. Девушки стайкой окружили Воронцову на пути к экипажам. Они не шумели и не задавали вопросов, молчаливо поддерживая подругу. Расспросить они её ещё успеют сотню раз наедине, а при посторонних смолянки держались чинно и скромно, пресекая всякую попытку приблизиться к Варе.
Это удалось лишь лакею, который расторопно прошмыгнул мимо всех и первый оказался возле экипажа, чтобы открыть Воронцовой дверцу быстрее возницы.
– Осторожнее, милая барышня.
Она повернула голову на голос и признала в слуге Якова. Их взгляды пересеклись лишь мельком. Юноша показался ей не на шутку встревоженным, хоть и улыбался нарочито широко. Сама же Варя даже губами пошевелить не успела, чтобы сказать, что с ней всё хорошо. Наверняка Яков слышал выстрел и примчался в коридор вместе с остальными, когда всё уже случилось. Но поговорить с ним Воронцова не могла. Разве что после найдёт способ передать для него краткую объяснительную записку в «Рюмочную».
Следом за Варей в экипаж села сама Ирецкая, опередив прочих воспитанниц. Классная дама твёрдо решила не спускать с Воронцовой глаз. Она уселась подле неё и тихо сказала так, словно размышляла вслух:
– Сначала кража у князя Куракина. Теперь это покушение. Очередного визита приставов не миновать. Да и Мариинское ведомство после подобного в покое не оставит. – Марья Андреевна утомлённо вздохнула. – Убеждена, что более нас никуда не выпустят из института до самого конца учебного года.
Воронцова ничего не ответила. Она села поглубже в дальний угол и прикрыла глаза в надежде, что, когда она их откроет, всё окажется дурным сном, растаявшим поутру.
К утру всё лишь усугубилось.
На ночь Варю оставили в лазарете под присмотром дежурной сестры милосердия, но к завтраку уже отпустили, убедившись, что девушка здорова, а шок перенесла весьма легко. Воронцова направилась в столовую в сопровождении как никогда молчаливой Ирецкой.
Классная дама не изрекла ни единого нравоучения о том, что с благовоспитанными девицами не случается ничего подобного. Марья Андреевна выглядела особенно хмурой. А когда в столовой Варю обступили взволнованные подруги и начали расспрашивать наперебой, ведь накануне узнать подробности происшествия им так и не позволили: из кабинета maman Воронцову отправили прямиком в лазарет. Ирецкая все допросы пресекла парой кратких строгих замечаний, после чего велела воспитанницам вести себя прилично и приступать к трапезе.
Варя ловила на себе любопытные взгляды. Глаза Марины Быстровой так и блестели от предвкушения интересной истории, которую она пропустила. А вот Эмилия Драйер, напротив, выглядела ужасно напуганной и бледной. Воронцова предпочла бы первым делом переговорить именно с ней, раскрыть правду и успокоить, что самое страшное осталось позади. Однако с этим пришлось повременить.
В конце завтрака, когда девушки уже допивали чай с булкой, в столовую чинно вошла одна из инспектрис. Она что-то шепнула на ухо Ирецкой, и та обратилась к Варе:
– Варвара Николаевна, прибыла ваша матушка. Она ожидает в кабинете у её светлости.
Сказано это было сдержанно и официально, но Воронцовой почудилась жалость во взгляде классной дамы. Поэтому к матушке она шла, точно на страшный суд.
Но Капитолина Аркадьевна Воронцова вовсе не походила на взбалмошную мамочку, заламывающую руки в слезах, едва узнав о том потрясении, что настигло её дочь. Напротив, она хранила спокойствие со всем присущим ей достоинством.
Варя застала их с Еленой Александровной распивающими чай с мятными пряниками. Обе дамы сидели друг напротив друга за маленьким круглым столиком у окна с видом чинным, но вполне дружелюбно настроенным друг к другу.
– Bonjour, mesdames, – Варя остановилась, едва переступив порог, и присела в почтительном реверансе.
Капитолина Аркадьевна, облачённая в строгое платье густого сливового цвета, скользнула по дочери цепким взглядом, от которого вряд ли что-либо могло укрыться. Этот взгляд заставил Варю выпрямиться так, словно она была солдатом на плацу в ожидании государя императора.
– Ma chère enfant[47], – матушка послала ей ласковую улыбку, а после вновь обратилась к её светлости: – Елена Александровна, погода сегодня чудесная. Вы не станете возражать, если мы с Варварой немного прогуляемся в институтском саду? Я бы хотела пообщаться с дочерью приватно.
– Понимаю, – Елена Александровна ответила одобрительным наклоном головы. – Наденьте пальто, Варвара Николаевна. У реки прохладно.
Варя использовала время переодевания как краткую отсрочку для размышлений, но к тому моменту, как они вышли в сад, все доводы улетучились, стоило маменьке взять её под руку.
