– Сегодня нет – завтра будут, – внушительно произнёс полковник Ламтюгов, заправляя на место пустой левый рукав гимнастёрки. – «Ты хочешь сделать передовой свою страну в смысле поднятия её государственности, – подымай грамотность населения, подымай культуру своей страны, – остальное приложится».
– Товарищ Сталин, заключительное слово на совещании ЦК РКП(б) в одна тысяча девятьсот двадцать третьем году.
– Молодец, Корнеев, – кивнул полковник, – политически растёшь, подчёркиваю: политически. Только «одна тысяча» не говорят – просто «тысяча».
– Есть просто тысяча, – браво ответствовал слегка уязвлённый молодец Корнеев.
Кожедуб улыбнулся про себя.
Лопоухий и правда оказался парнем замечательным, несмотря даже на склонность к зубрёжке. Но это ничего, просто складка такая – не особо-то противная. Бывают отличники – как жуки навозные: зубрят, суетятся, а «шарик» отбери – ничего от человека и не осталось.
Ну, Корнеев не такой, компанейский парень, правильный. Просто любит знать. Хотя новые машины – не освоит.
Черт его знает почему, а просто Кожедуб это чувствовал, он всегда чувствовал.
В себе-то Иван Никитович, мужик солидный, только за пару недель до начала войны сравнявший двадцать первый год, не сомневался ни капли. Он и всегда был такой: не сомневался. Вернее, ежели и сомневался, то не в своих собственных способностях. Ну, так вот просто: в других людях, допустим, поймут ли, оценят, отпустят ли наконец на фронт. А в себе – не сомневался.
Когда впервые новые машины увидал, сразу понял – он на них полетит. А они ему – покорятся. Хоть и выглядели те машины по-настоящему странно, а устроены были и того необычайнее. Впрочем, по-настоящему масштабы необычайности начали доходить до курсантов только в тот день, когда им представили инструктора по пилотажной подготовке.
Невысокий человечек с узкими губами и серым, очень-очень плоским лицом стоял перед строем в окружении сразу двоих – ага, как же – переводчиков. Впрочем, толмачеством эти на редкость дюжие парни тоже пробавлялись – инструктор по-русски не говорил. Его голос вообще звучал так, словно речь держалась под водой, и если в первый момент курсанты приняли было человечка за японца или китайца – а технику, соответственно, за продукт неведомой восточной науки, – то сиплые булькающие звуки приветствия сразу опровергли такое поспешное мнение.
Да и то сказать – с чего бы японским фашистам поддерживать СССР в борьбе с фашистской Германией, да ещё вступать со страной победившего социализма в военный союз?
Это был именно союз, в чём и заверил курсантов плосколицый инструктор по фамилии Аиаиуай. Имени у него не было вовсе, а называть щуплого пилота практически сразу начали, ясное дело, товарищ Ай-яй-яй. Впрочем, судя по чуть заметным ухмылкам переводчиков, подобное имятворчество оригинальностью не отличалось.
А вот сам товарищ Ай-яй-яй отличался, ещё как. Он был не с нашей планеты.
Никто ни разу не сказал этого курсантам прямо: «союзник» да «союзник». Но дураков среди них не водилось – отобрали действительно толковых, – и завораживающее слово «марсианин» прозвучало в казарме в тот же вечер.
Сам Кожедуб ещё некоторое время выражал скепсис: уж очень хотелось поверить в такое чудо, а он привык сопротивляться порывам, резонно полагая себя хозяином собственных страстей, но не наоборот. Сдался он на следующий день, когда из тонких уст товарища Ай-яй-яй прозвучало завораживающе-близкое – «космос».
Сладко ёкнуло под ложечкой.
Космос!
– Выход на СИД-аппарате в космос категорически воспрещён. Интегрированная система жизнеобеспечения в кабине пилота не предусмотрена. В общем случае воспрещается превышение личного биологического предела по высоте без использования полётного костюма.
– Что за полётный костюм? – поинтересовался Кожедуб.
– Ознакомление с устройством и функционалом скафандра по программе предусмотрено позже, – пробулькал товарищ Ай-яй-яй. – В настоящее время ваша подготовка сосредоточена на действиях строго в атмосфере. Две основные модели…
– Когда мы приступим к полётам? – прямо спросил Иван Никитович. – Страна воюет, мы должны быть на фронте.
– Кожедуб! – погрозил ему единственным пальцем на единственной руке полковник Ламтюгов. – Ежели остро не сидится, могу в пехтуру устроить рядовым.
– Не выйдёт, – дерзко сказал Иван Никитович, – я секретность подписывал. И я истребитель, между прочим.
– Ты пока не истребитель, ты пока пустое место. Без боевого опыта. «Между прочим».
– Товарищ полковник, а вы же говорили, что боевой опыт здесь как раз не важен? – примирительно заметил добродушный Корнеев.
Ламтюгов кивнул.
– Точно так. Вас отбирали по способности быстро адаптироваться к новым принципам ведения воздушного боя. Но что-то вот товарищ Кожедуб адаптироваться не желает.
– Виноват, товарищ полковник! – гаркнул товарищ Кожедуб, незаметно потирая ушибленные рёбра. Негодяй Корнеев ухмыльнулся и убрал локоть. – Желаю адаптироваться. Только когда мы к самим полётам перейдём?
