«Он просто не в состоянии это вообразить, – подумал фон Белов, наблюдая восторженное выражение на круглой физиономии Каммхубера. – Крестьянин, крестьянский сын – и навсегда останется крестьянином. У него просто недостаточно воображения, потому-то он и не может по-настоящему ужаснуться этим, этому… этой маленькой стальной банде безумных убийц, душегубов, русских – большевиков! – ощетинившихся стволами, клинками и алыми звёздами».
Ведь это болезнь – этот их большевизм, их вера в какую-то идиотскую всеобщую справедливость, их тяга к звёздам – это заразная болезнь! Её необходимо вырвать с корнем, выжечь до последнего человека, до последнего старика, последнего нерождённого младенца, ибо если останется во всём мире с горчичное зерно большевизма – большевизм вернётся, он непременно возродится, возродится ещё страшнее для нас, сытых богобоязненных людей; и заражённые этой ужасной чумой смогут двигать горы, и не будет для них ничего невозможного.
«Ведь их уже ничто не остановит, – подумал фон Белов, – их невозможно остановить; если они по-настоящему, всерьёз решили убивать добропорядочных благоразумных людей – их уже нечем остановить. Они пришли сюда, в сердце Рейха, просто потому, что решили прийти; а скоро они решат идти ещё дальше, идти до конца, и остановить их…»
Судорожный поток жидких мыслей был прерван небрежной пощёчиной.
– Соберись-ка, нибелунг зассатый, – спокойно сказал квадратный, – что за дверью?
– Фюрер организовал собрание высших чинов Партии и Рейха, – неожиданно спокойно вмешался в разговор Каммхубер. Глаза старины Йозефа блестели каким-то нездоровым блеском – это было немыслимо, но казалось, что он счастлив.
– Ага, – сказал квадратный, вытирая ладонь о портьеру и поворачиваясь к своей банде.
