Второй истребитель он сбил через несколько секунд. Тоже двойное попадание.
На этом тир закончился: то ли остальные немцы увидели взрывы и что-то сообразили, то ли, допустим, первую пару пилотировали лётчики послабже. Хотя откуда здесь было взяться настоящим асам? асы горели под Москвой. А тутошние немчики гореть не желали – и шарахнулись в стороны.
Быстро выяснилось, что «гирлянды» хорошо позволяют работать по противнику, который о твоём присутствии не подозревает. А вот когда подозревает… Прикидывая возможность последовательного накрытия расползающихся огоньков, Иван завернул резкий вираж. Перегрузка вдавила в кресло, набухшие жилы распёрли ворот гимнастёрки.
«Авионика отслеживает физическое состояние пилота».
Через десять минут взмокший, с прокушенной губой, но совершенно счастливый Кожедуб перевёл взгляд на панель внутренней связи.
– Живы? – спросил Иван, рассматривая слабое копошение в сумерках транспортного отсека. Руки ещё немного дрожали, но перегрузки в пилотском кресле СИД-бомбардировщика действительно переносились гораздо легче.
А ведь это обычная «бэшка», покачал головой Кожедуб, полноценный истребитель тыщу двести выжимает, ой, тэту!.. И маневренность не чета.
– Живы… – донеслось из динамика, – горазд ты врать, сержант: «чуток потрясёт!..»
– Живы – и ладно, – пряча улыбку, сказал Иван. – Между прочим, Пинск прошли.
– Ты давай там больше не шустри, для разнообразия. Половинкин голову себе разбил. Пустая, конечно, а ведь казённое ж имущество.
– Аптечка справа, такая серая панель… дальше, дальше по стене. Ого, кожу сорвало?
– Флагом… Гхм, Кххм… лейтенант, на кой чорт ты флаг с собой поволок?
– Казённое ж имущество, не бросать же.
– Не жужжи. Точно тебя бросим по дороге, точно.
Иван засмеялся. Напряжение короткого боя отпускало.
– Ты чего смеёшься, Кожедуб? – подозрительно спросил динамик.
– Восемь сбитых, – сказал Иван, – и ни одного даже на дистанцию не подпустил!
Динамик помолчал и уважительно произнёс:
– Ас. Налёт большой?
– Так я инструктором, с осени.
– Как это «инструктором», – осторожно поинтересовался динамик, – когда машины только недавно появились?
– А, на СИДе? На СИДе самостоятельный первый.
На этот раз динамик молчал так долго, что Кожедуб не выдержал и покосился на панель. Товарищ Мясников наконец закончил заклеивать лоб товарища Половинкина каким-то пластырем и поднял взгляд на экран.
– Первый, значит. И ты, сержант, хочешь сказать, что в первом вылете ввязался в свалку с восемью немецкими истребителями?
– Истребителей четыре. А всего немцев девять было – один ушёл всё-таки, на землю клюнул.
Он посмотрел на суровое лицо товарища Мясникова, подумал и добавил:
– У нас тренажёр очень хороший.
Подумал ещё немного и пообещал:
– Я больше не буду.
– У тебя группа с особым заданием Ставки на борту, – неприятным голосом сказал динамик, – знаешь, что такое особое задание? А если бы?
– Русские всегда побеждают, – убеждённо ответил Кожедуб.
– Слышал, что сержант сказал? Придётся победить.
– Придётся, – сказал Коля, осторожно трогая пластырь, – значит, победим.
– Зафиксирована, – сказал Окто, последние полчаса колдовавший над планшетом, – судя по скорости и высоте, с аэродрома её везут на спидере.
– Голову включи: откуда у немцев спидер. Дай-ка… автомобиль, конечно. Ага, это Митте… А почему маячок не движется?
Штурмовик сосредоточенно всмотрелся в экран.
– Остановились.
– Весялуха, – сказал Мясников, – белорусская народная плясовая.
– Что такое, товарищ майор? – с недоумением спросил Коля.
– Это Рейхсканцелярия. Соображай.
Пока Коля соображал, голос подал Старкиллер:
– Она у Владыки Гитлера.– Адольф Гитлер, – любезно произнёс маленький вертлявый человечек, с гипертрофированной галантностью подавая ей руку. – Прошу вас, фройляйн.
Юно неуверенно переступила по густому ворсу ковра. После многочасового «путешествия» ноги слушались неохотно. Девушка чувствовала себя взъерошенной, голодной и очень злой. Да и форма, мягко говоря, подрастрепалась.
Она быстро поправила волосы, непроизвольно оглядываясь по сторонам в поисках зеркала. Человечек истолковал её интерес по-своему:
– Увы, фройляйн, Рейх ведёт войну, – сладко проговорил он, – мы не можем позволить себе излишнюю роскошь в быту.
Юно мысленно фыркнула. Кабинет, точнее, небольшая зала, в которую её провели, наводил на мысли о богатстве исключительном. Чёрные, серые, белые, мраморные и золотые тона перемежались в строгом порядке, удерживаясь на самой грани безвкусицы.
Похоже, на неё пытаются произвести впечатление.
