«Да, ты не Колмогоров, – подумал Берия, – много общавшийся с математиком в последнее время, «уж того-то такой ерундой, как фантастика, не напугаешь».
– Математикам в этом смысле проще – они не сдержаны необходимостью сверять свои выкладки с реальностью, – продолжал Тихонравов, – а у нас не так: страна выделяет средства на исследования – страна требует, чтобы исследования приносили явный практический результат.
«Тоже верно», – подумал Берия, мысленно извиняясь перед ракетчиком.
– Всё в порядке у вас пока с результатами, товарищ Тихонравов, машины идут в войска, – сказал он, подразумевая БМ-13, – что со вторым вариантом?
– Да-да, второй, – кашлянул польщённый профессор, – тут несколько проще: принцип движения у данных аппаратов – не реактивный. Нет, – качнул он головой, опережая вопрос, – мы этого принципа пока не знаем.
Берия энергично потёр ладони: цель была определена. При решении любой задачи самое главное – верно определить цель.
– Как это «не знаем»? Не знать – стыдно. Надо узнать. – Он поправил пенсне. – Вот что, товарищ Тихонравов: вы должны в сжатые сроки разобраться в технологии гостей.
– А почему вы решили, что это их технология? – со сдержанным удовольствием спросил ракетчик.
– То есть как? – несколько опешил нарком. – А чья же?
– Товарищ Берия, – с тихой убедительностью произнёс профессор, чуть подаваясь вперёд, – их решения технически безобразны, посмотрите: такую явно избыточную мощь – и впихнули в грубую прямоугольную коробку. Я не верю, что задачу нельзя было решить изящнее, и полагаю, что они владеют этой технологией, но сути её в действительности не понимают.
В словах Тихонравова было совсем не много смысла. И всё же Берия не стал бы Берией, если б не научился видеть зерно истины в таких вот полуэзотерических суждениях людей науки.
Учёный, настоящий учёный, всегда отвергает мистику – и всегда сам немного мистик. Он запросто игнорирует вбиваемые с детства стереотипы, благоразумие, пошлую житейскую мудрость – если весь этот глинобитный балласт мешает ему докопаться до сути. Привычка к каждодневному вниканию в устройство мира сильно способствует презрению к этому самому устройству, потому что учёный, настоящий учёный, видит свою цель не в простом понимании, о нет! Он жаждет управлять, менять мир под себя, под свои представления о том, как мир должен быть устроен. В этом смысле всякий учёный, настоящий учёный, есть большевик.
Большевику ненавистно, что одни люди могут жить на слезах, поте и крови других людей – учёный не может вынести, что человек не умеет летать, подобно птице.
Ему говорят: так уж заведено.
Ему говорят: смирись, что было, то всегда будет.
Ему говорят: ты разобьёшься.
А он, чудак, только смеётся, сплеёвывает юшку да сызнова лезет на колокольню, излаживая парусиновые крылья. Нет в чудаке ни вины, что взбаламутил вечное подлое болото, ни тем более смирения перед этой серой тьмой. За то и будет в конце концов его победа, ибо на его стороне великая правда, а великая правда есть великая сила. И неважно, сколько раз ломались твои крылья – не ты, так дети твои всё равно полетят, успей только нарожать. А и не успеешь – невелика беда, потому что, пока ты строишь крылья, в любом, самом отчаявшемся, самом бескрылом поколении найдутся дети, крылатые дети, которые пойдут за тобой с горящими глазами, чтобы стать настоящими – настоящими учёными, настоящими большевиками.
Ты, главное, строй.
– Вот что, товарищ Тихонравов, – сказал Берия, вставая, – мы сейчас под Балашихой строим… аэродром. Вы понимаете. Сейчас поедете со мной, осмотритесь на месте.
