– Дневников на войне я не вёл, – сказал Мясников, оглаживая брови. – Но огненные дни и ночи не забыты.
Половинкин с уважением посмотрел на майора.
– Испанская? – спросил он тоном знатока.
– Испанская… что испанская, – с иронией ответил майор, потирая шрам на подбородке, – как будто в наше время честному человеку и проявить себя негде.
– Финская, испанская, а где ещё-то? – Коля немного подумал и с удовольствием процитировал: – Молодое Советское государство проводит миролюбивую внешнюю политику.
Мясников даже крякнул, морща переломанный нос.
– Ты, лейтенант, головой подумай для разнообразия. Мы-то, может, молодые и миролюбивые, а вот они, – майор махнул рукой на запад, – старые и злобные. И место своё хоть как-то понимать начинают, ежели их гвоздить с утра до вечера. Так что, Коленька, si vis pacem – para bellum.
На последних словах Окто, с любопытством слушавший беседу, немедленно вскинулся:
– Лейтенант, что сказал майор?
Ага, подумал Коля. Выходит, не такие-то вы и всезнайки, товарищи пришельцы, – иностранных слов не понимаете. Хотя, конечно, ничего нет стыдного не знать, стыдно – не учиться.
А учились легионеры, прямо скажем, на совесть, от души. Само собой, в этом деле сильно помогали их продвинутые средства связи и прочие электрические чудеса: бывало, вот только что он каких-то твоих слов не понимает, а потом голову так набок наклонит, будто к чему прислушивается, – и раз, всё ему уже ясно, и даже эти самые слова употребляет только что не грамотнее тебя самого.
«Да, – подумал Коля, – с энциклопедией над ухом любой дурак за умного сойдёт. А если не совсем дурак, да ещё в этой самой энциклопедии научен ковыряться – так и вовсе. Вот только ум определяется не количеством книг под рукой и даже не объёмом забитых в башку знаний, а умением на основе этих знаний делать верные выводы.
Ну и пролетарским чутьем, само собой. Потому что будь ты хоть сто раз профессор, а без пролетарского чутья цена тебе – ноль.
А, кстати, и проявим», – решил Коля, честно разводя руками перед ожидавшим ответа Окто:
– Я, товарищ капитан, сам нихт ферштейн.
Вот теперь Окто кивнул, немецкие слова явно понимая. Половинкин сделал мысленную пометку – никогда не знаешь, какие мелочи могут пригодиться, хотя бы и умникам в штабе. Прямо скажем, впечатление десантники производили очень приятное, но Коля все-таки служил в НКВД, а в училище бдительность вбивали накрепко. Вот так однажды старшина Вороватов подсунул ему какую-то бумажку на подпись, Коля не глядя подмахнул – а это оказался рапорт с просьбой объявить ему, Половинкину, три наряда вне очереди.
Не выручили иголочки-то.
Ржали над простоухим Колей всей казармой, да и сам он ржал – славный вышел урок. Но тогда-то была просто учёба, а здесь, в тылу врага, всё по-настоящему. С новыми союзниками-друзьями ссориться было, прямо скажем, никак нельзя. Половинкин, и вообще замечавший за собой свойство сосредотачиваться и суроветь в сложных жизненных обстоятельствах, молча делал, что пришлось. Майор Куравлёв, конечно, по-своему молодец – не позволил молодым красноармейцам растеряться в плену, да и в целом грамотный. Но только глупо от начальника склада вещевого довольствия ожидать особой бравости. Тем более что к нему самому, всего лишь лейтенанту – хоть и госбезопасности, – товарищи инопланетяне относились с каким-то особенным отчётливым уважением, какого здесь в лесу никто из землян больше не удостаивался. Вот и приходилось…
С появлением советского осназа Коля вздохнул с большим облегчением. Майор Мясников как-то очень легко и быстро расставил, прямо скажем, сумбурные точки над «ё».
– Так что, – сказал он, отдав честь и крепко пожимая руку Окто, – выходит, ты меня понимаешь, а я тебя нет.
– Так точно, товарищ майор, – вынужденно влез Половинкин, – миниатюрных переводчиков у товарищей союзников больше нет.
«Я могу свой отдать», – хотел он добавить, но особенным служилым чутьём догадался, что Мясникову этого совсем и не надо.
– И капитан, говоришь… – протянул майор, сравнивая полоски на доспехе Окто с рисунком брони рядовых штурмовиков. – Значится, так. Переходите в моё распоряжение. Лейтенант Половинкин – прикреплённым экскурсоводом.
– Кем?! – поразился лейтенант Половинкин.
– Переводчиком, Коленька, голову включай. Капитан, действовать будете автономной группой, смешивать тактики смысла нет. По организации обороны предложение такое, – майор уже доставал миллиметровку, – с рокадой позже разберёмся, а в лесу вот по этой границе устраиваем засечную черту. Берём твоих роботов… что такое засека, знаешь?
Окто машинально кивал, втягиваясь в военный совет. Коля позавидовал уверенности, с какой Мясников принял командирские полномочия. Ясное дело, всё это было согласовано наверху, но всё-таки. Инопланетные десантники, прямо скажем, скромностью в оценке собственных боевых качеств не отличались, словно, кроме войны, их ничто особо не интересовало. Хотя ни заносчивости, ни излишнего внимания к петлицам в легионерах тоже не наблюдалось – просто спокойная деловитая привычка.
Вот и сейчас – несмотря на заявленную Мясниковым автономность земной и союзной групп, каждого из штурмовиков как-то очень естественно взяли в оборот советские осназовцы. Быстро разобрались с общими интересами – кто снайпер, кто разведчик, кто минёр, – быстро принялись эти самые интересы обсуждать, в основном жестами и жизнерадостным армейским гоготом.
Инопланетяне-то наших понимали, а для землян Окто запросил у командования партию портативных переводчиков.
– Через пару дней будут. Конечно, не такие, как у тебя, – заметил он, указывая на Колину серьгу, – проще, конечно. Сам понимаешь, ты-то рангом повыше.
– Да каким рангом? – возмутился Половинкин. – Я ж лейтенанта, считай, с неделю как получил.
Окто присвистнул, смуглое лицо расплылось в улыбке.
– Ты это брось, – заговорщицки произнёс он, склоняясь поближе, – знаем мы, какой ты лейтенант. Но, откровенно говоря – молодец: тебе, может быть, Империей править, а не чваниться. И хочу сказать, что все парни такое отношение тоже очень ценят.
Коля заподозрил, что серьга-толмач снова над ним подшучивает. Он не раз уже замечал, что перевод многих слов и фраз инопланетян оказывается, как бы это сказать, слишком каким-то обыкновенным, очеловеченным – а потому, видимо, не всегда точным. Задумываясь над этим, он пришёл к выводу, что ничего странного в этом нет: если серьга только подсказывает значение отдельных слов, а уж весь текст собирает его собственная голова – то так и должно быть.
Наверное.
Хотя бывали и явные проколы.
– Никакой империей я править не собираюсь, – твёрдо сказал Половинкин, – чтоб я этого, товарищ капитан, больше не слышал, пожалуйста.
– Не услышишь, парень, не услышишь, – засмеялся товарищ капитан, – всё понимаю. А ты, я скажу, настоящий ситх.
У Коли сложилось странное впечатление, что этот диковатый диалог каким-то образом сильно повысил градус доверительности в его отношениях с Окто. Он в очередной раз накрепко наказал себе как следует разобраться в политической ситуации у пришельцев. Ну уж слишком много всего непонятного накопилось.
Легионер как будто услыхал его мысли, потому что решил добавить странного:
– Слушай, – сказал он помявшись, – всё хочу спросить: почему ты всё-таки без меча?
Коля хотел было ответить, что меча у него нет, и вообще, сабли в Красной Армии только у кавалеристов и маршалов, а ещё у моряков кортики, хотя у деда в Саратове и висит на стене наградная шашка – но тут неслышно подошедший со спины Мясников весело спросил:
– Шушукаетесь, лейтенант?
– Никак нет, товарищ майор, – вскочил Половинкин, – вот товарищ капитан меня о мече каком-то спрашивает.
Майор на мгновение задумался, почёсывая надорванную самурайской пулей мочку уха:
– А ты скажи капитану, что энкавэдэшник без меча подобен энкавэдэшнику с мечом, только без меча. Хотя не говори – он и так, вижу, понимает. И хватит пустельгу гонять. Дуй, для разнообразия проверь – как там всё нарезано. Мы с капитаном щас подойдём.
«Да, – подумал Коля, дуя к двум большим листам прозрачного гибкого материала, из которых бойцы прямо на поляне соорудили походный стол. – Всё-таки бывалого человека сразу видно. У такого и с союзниками в отношениях полный порядок, и сало вовремя нарезано».
В животе сладко заныло, словно с поверхности тонко нарезанных ломтиков шпика в него уже начали осыпаться крупные, чуть горчащие кристаллы соли пополам с крупинками молотого чёрного перца. Замечательные товарищи осназовцы захватили с собой несколько головок ядрёного чесноку и даже пару буханок ароматного ржаного хлеба с хрустящей корочкой. От предвкушения заслезились глаза. Половинкин встряхнулся всем телом и ускорил шаг, радостно выходя на поляну.
Крупный пёс с грязно-чёрной свалявшейся шерстью и поджатым хвостом вскинул на Колю виноватые глаза, заскулил и принялся заглатывать ещё быстрее.
– Ах ты!.. – люто, бешено закричал Коля. – Ах ты… Гитлер!
Он обессиленно прислонился спиной к ближайшей берёзке и, чтобы не дать скатиться подлой глупой слезинке, поднял лицо к небу, туда, где на фоне насмешливых облаков возвышалась серая громада уже четвёртого собранного сектора их будущей крепости.
Гитлер облизнулся и неуверенно помахал хвостом.
