Наотдыхался, сумрачно подумал сержант, с трудом выныривая из этого потока. Так наотдыхался – хоть волком вой. Отличный ведь лётчик… ну, не без огрехов, конечно, но ведь и в инструкторы кого попало не берут. А в инструкторах засиделся – все бывшие курсанты давно немца бьют, а сам всё в инструкторах. На рапорта бумаги извёл…
Стыдно вспомнить, собирался даже напиться, влезть в драку – а там трибунал и в действующую часть. Ну да не довелось. Когда вызвали к начштаба, ведь не шёл – летел. Думал – наконец-то на фронт. Оказалось – осваивать новые самолёты.
Дело, конечно, доброе, нужное. Только ведь осваивать – это значит потом снова учить летать кого-то другого. Кого-то, кто пойдёт на фронт вместо тебя.
– Надо, – сухо сказал помполёт майор Шатилин, переглядываясь с начштаба, – но добровольно. И строго секретно. Большая честь тебе оказана, понимаешь?
Он понимал. Чего ж тут, коли надо.
Тем более – новые самолёты. Наверняка ещё лучше родных «ишаков». И уж вряд ли капризнее.
Это ведь только кажется, будто летать сложно. На самом-то деле любую машину можно приручить. Главное – не мнить себя главным. Всегда помнить, что пилот и машина – две части единой системы, и ни одна без другой не проживёт. А поскольку машина сознанием не обладает и потому сама своё поведение менять не умеет – постольку менять поведение всей системы должен человек. Это совсем просто, если не слишком-то задираться перед самолётом, любить его и учиться понимать.
А когда научишься – ради счастья летать и бить фашистского гада можно вынести всё. Страх первого настоящего боя, вечный весёлый полуголод – хоть лётчиков и кормили лучше многих, а поди наешься – холодные, наспех оборудованные землянки на временных аэродромах…
– У нас вот в столице отдельная квартира, – вклинился в уши голос, – а что поделать, приходится уезжать, так сказать, терпеть лишения на трудовом фронте. Всё для победы. Зато детишки арбузиков покушают, верно я говорю? Вы к арбузикам как относитесь, товарищ сержант? Говорят, плоховато в армии-то сейчас кушают.
– У вас, гражданин, подозрительных вопросов очень много. И нос странного цвета, – громко сказал коренастый сержант, – будто накладной. Вы не шпион ли?
Ближайшие соседи, давно сложившие и проверившие скудные свои пожитки, испуганно замерли. Лопоухий военный прыснул со смеху, наблюдая палитру впечатлений на враз обвисшей физиономии полусобеседничка.
– Почему же… накладной. Это мой натуральный цвет.
– Этот факт, – сказал коренастый, подаваясь вперёд и с большим значением подымая пролетарский палец, – мы фиксируем. Оставаться на месте. Ждать дальнейших указаний.
Он подхватил мешок и не оглядываясь направился к выходу. Лопоухий двинул следом, периодически всхихикивая.
Не дожидаясь окончательной остановки поезда, коренастый ловко спрыгнул на перрон, огляделся и уверенно подошёл к ближайшему военному патрулю. Привычно козырнул, что-то коротко спросил.
Лопоухий догнал его уже на самой площади.
– Постой-ка, товарищ, погоди. Горазд ты бегать, и не скажешь… Я так понял, ты в Балашиху?
– Туда.
– В школу повышения лётного мастерства?
– С какой целью интересуетесь? – мгновенно подобрался коренастый.
– Да я ведь тоже туда, – улыбнулся лопоухий, – давай знакомиться: Корнеев Иван.
– Кожедуб, тоже Иван, – ответил коренастый, пожимая протянутую руку, – дорогу знаешь? Мне сказали, там придётся попутку ловить.
