Где и как неизвестный соренский художник мог увидеть эти узоры, чтобы перерисовать их? Серошкурым, как и норнам, строго-настрого запрещалось приближаться и к зверинцам, и к полосатым.
Ун хмыкнул про себя. Чему тут удивляться? До приезда отца в Благословении Императора, да и во всем Новоземном округе, творились самые невероятные вещи. Да и какая теперь разница?
Он вернул сверток и всю остальную мелочь в тумбочку, отложив только картинку – что ж, не зря вез это сюда. Будет что завтра подарить Хромой. Но на следующее утро Сан не вызвала его к себе. Первую половину дня Ун не волновался, но уже к вечеру заподозрил, что что-то произошло. Он подождал еще сутки, искоса поглядывая на мрачного сержанта, и в выдавшийся свободный час сбегал к ветеринарам.
– Она еще вчера уехала, – сказал лаборант, размешивая чай. – Не-е. Не уволилась. Не знаю, насколько. Мне не докладывают! Что? А, нет. Никаких распоряжений она не оставила.
Ун знал, что однажды такое вполне могло произойти, и тем не менее все никак не мог в это поверить. Весь следующий день он провел на дежурстве в «кормушке», следя, как выдрессированные полосатые вываривают и разливают по ведрам бульон и месят тесто. И все в этих неуклюжих курицах его раздражало и злило. Они слишком часто роняли вещи, слишком часто спотыкались, либо слишком спешили, либо слишком плелись. Как назло, еще и приходилось постоянно торчать рядом с Медведем, которого тоже отрядили в «кормушку», и слушать его бесконечные пустопорожние рассуждения о чемпионате по высокому мячу, перемежавшиеся иногда сальными шутками. Ун пытался сдерживаться, но получалось из рук вон плохо, он сам не замечал, как снова и снова поджимает губы.
В конце концов это стало так заметно, что Медведь отстал от него, но фыркнул с едкой усмешкой:
– Наша компания вашему образованному курсанству не по вкусу, вам бы сейчас к другим приятелям, да?
Ун чуть не ляпнул со злости «Да!». Он и правда предпочел бы побыть сегодня в другой компании.
На следующий день у их патруля была смена в зверинце, все, как и обычно, собрались в бытовке – курить и коротать время за картами, Ун же плюнул на то, кто и что там подумает о его желании выслужиться, и отправился за стену.
Не то чтобы ему нужно было увидеть Хромую, он просто привык ее видеть, и к тому же, в некотором смысле, нес за нее ответственность. Она маленькая, слабая, только-только начала крепнуть – если оставить ее теперь, лишить пусть и небольшого дополнительного пайка, так она снова усохнет. Друзей у нее было немного, и надеяться на милосердие полосатых тут не приходилось. Да он бы вообще не пошел, если бы мог кому-то ее доверить. Перед восемнадцатым квадратом прямо на земле сидели и чинили плетеные налапники несколько самок. Они разом подняли головы, обрамленные тяжелыми гривами, черный и прозрачные глаза впились в Уна подозрительными взглядами, одна из них, старая, седая, приподнялась, откинулась назад, заглядывая во двор квадрата и рявкнула что-то, остальные вновь склонились над своей работой, недовольно ворча.
Старуха приготовилась крикнуть еще раз, уже открыла беззубую пасть, но тут из-за крайнего сарая выскочила Хромая, замерла на мгновение, улыбнулась, перепрыгнула через корзины, перевернув одну, с ворохом узких лоскутов, и бросилась к Уну, притаскивая изувеченную ногу.
Он боялся, что Хромая сейчас повиснет на нем, а ведь тысячу раз же просил ее так не делать под открытым небом, но она лишь встала рядом и схватила его за руки, заглядывая в глаза.
Дальше изображать патруль они отправились вместе. Когда ворчащие самки остались далеко позади, Ун достал из кармана свернутый в трубочку пейзаж. Хромая взяла рисунок, с непониманием посмотрела на озеро и лес, поворачивая бумагу то так, то сяк, щуря глаза и хмуря брови – при этом с таким серьезным видом, что захотелось ее поцеловать хотя бы и в щеку, чтобы вернуть улыбку. Но когда она перевернула лист, непонимание пропало, уступив вспыхнувшему удивлению. Она провела пальцем по узорам, взглянула на Уна и спросила:
– Это мне?
– Да, – сказал Ун, – это тебе.
Хромая снова опустила взгляд на рисунок, губы ее беззвучно шевелились, пальцы мягко поглаживали бумагу. Затем она выпрямилась и произнесла очень тихо и очень быстро, как будто и хотела, и боялась, что ее сейчас услышат:
– Лими.
– А? – Ун нахмурился. – Я не понял.
– Лими. Старый вожак говорил, что так меня назвала мама, когда я родилась.
– И что это значит?
Лими только покачала головой:
– Ничего. Это просто имя.
Конечно, это слово должно было что-то значить на фальшивом языке полосатых – ромашка, там, или что-нибудь еще, просто они сами уже начали многое забывать, и Ун хотел сказать об этом, но Лими обняла его руку и спросила:
– Ты придешь завтра?
Надо было сказать честно: «Я не знаю», – Ун слабо представлял, что и как теперь будет, но посмотрел на ее понурое, чуть осунувшееся лицо с побледневшими полосами и ответил:
– Я постараюсь.
– Кто отпускал тебя в зверинец? – нож сержанта Тура вновь впился в край палки и срезал узкую полосу коры.
