Он никуда не побежит, более того – будет и впредь ходить в зверинец, помогать Сан и уж точно не подарит капитану Ноту возможности спросить словно бы невзначай: «А что это ты прекратил навещать свою подружку?». Но теперь все станет иначе. Никакого больше потворства своим низменным порывам, никакой игры, будто полосатая хоть что-то понимает, никаких бумажек и болтовни.
Ун сильнее надавил на щетку, размазывая мыльную пенящуюся воду, и ухмыльнулся почти с гордостью. Нет, остальные не поймут, что он сделал и как изменился, но их мнение не важно, главное – самому знать о себе правду. И правда эта будет такой: разум, почти поверженный, в очередной раз восторжествовал над примитивными инстинктами. Пусть прошлое уже не отмыть, в будущем у него появится хоть какое-то право смотреть раанам в глаза и не блевать при виде собственного отражения в зеркале.
Весь остаток вечера Ун проходил с тупой счастливой улыбкой и следующим утром вошел в зверинец с легким сердцем. Не было страха, не было растерянности, не было проклятого стыда. Лими встретила его и Сан на обычном месте, и они пустились в рутинный и, на самом деле, никому не нужный обход. Поначалу доктор и ее ручная полосатая держались впереди и шептались. Наверное, там продолжался вчерашний разговор, и, разумеется, проклятый пузырек с таблетками будет передан, но незаметно и осторожно. Ун начал нервно снимать и надевать кепку, бесконечно приглаживая волосы, и ему даже пришлось строго напомнить себе: «Не важно, что она понапридумывала. Все изменилось».
Когда Сан наконец-то занялась своими «пациентами», Лими сначала топталась в стороне со смущенным лицом – мордой, еще бы – откровенность и прямота ее хозяйки могли напугать кого угодно. Но волнение улеглось, и полосатая по старой памяти вновь начала отираться вокруг Уна, стараясь как бы невзначай коснуться его лапой, и все сильнее и сильнее корчила удивленную гримасу, когда вдруг поняла, что эти ужимки не встречают ответа.
«Все изменилось», – довольно повторил про себя Ун.
Он даже решил, что теперь будет покидать зверинец вместе с Сан, больше никаких задержек, но с этим сразу возникли проблемы. Под конец обхода Сан подмигнула, подчеркнуто небрежно поправляя полы шляпы, и сказала:
– Мне пора назад. Провожать не надо, дежурному скажу, что ты меня довел до ворот, если спросит. Вы тут с последними двумя сами заканчивайте. И занеси потом записи.
Ун хотел было возразить ее некрасивому намеку, возмутиться, дать понять, что со вчерашнего дня – во многом благодаря ей – все изменилось, но передумал. Разве Сан поверит? Она безумна, а безумцы живут в своем мире, и даже новую правду готовы принять за хитрую уловку. Ун лишь кивнул. Пусть думает, что хочет. Главное, что через полчаса он выйдет отсюда, окончательно откинувший груз прошлого.
Что-то ткнулось в плечо, Ун дернулся, вырванный из собственных мыслей, и наклонил голову, зная, что теперь увидит. Лими обнимала его руку.
– Я нарисовала несколько страниц, пойдем, посмотришь? – спросила полосатая, и взгляд Уна заметался между сторожевыми вышками. Из пятой, пожалуй, на них сейчас открывался особенно живописный вид.
Неужели полосатая ничего не поняла? Разве он не дал понять, что все кончено? Точнее и заканчиваться тут было нечему. Потому что ничего и не было, не считая некоторых неприятных случайностей. Но и им теперь не бывать. Она ему не подружка, и он здесь не за тем, чтобы кого-то развлекать....
– Ун?
И как так получилось, что какой-то полосатой позволялось называть его по имени? Вот корень всего зла и обмана! Не только за раанские слова, но и за произнесенные раанские имена этим животным надо вырезать языки! Нет, сначала, конечно, следует объяснить им, и особенно ей, что так нельзя, не прямо сразу вырезать, но потом...
– У тебя щеки горят. И пятна совсем светлые. Тебе плохо?
Ун часто заморгал, почувствовав мягкость ладони, коснувшейся его лица.
«С чего это мне должно быть плохо? – запоздало подумал он. – Из-за тебя? Вот еще. Это раньше мне было плохо, а сейчас я выздоровел». Полосатая сочувственно запричитала на своем недоязыке и начала сильнее и сильнее прижиматься к нему, и в этот раз Ун не стал мешкать. Он отпихнул ее одним ударом локтя, почувствовав, как легкое и неустойчивое тельце покачнулось, теряя равновесие, быстро развернулся и пошел прочь.
«Не оборачиваться, не оборачиваться, не оборачиваться», – но на углу квадрата он не удержался, остановился и обернулся. Лими стояла все там же. Одной лапой она опиралась о стену сарая, вторую – держала у груди, там, куда пришелся удар. Ее неправильные синие глаза смотрели с удивлением.
Она злилась? Боялась? Хорошо бы! Может быть, хоть теперь о чем-то догадается! Должна бы. Намеки не для зверей, надо об этом помнить. Они понимали лишь грубую силу и занесенную палку.
«Но теперь ты ко мне не подойдешь».
Поступить так – жестко, но правильно – следовало с самого начала, когда она только полезла к нему. Один удар не такая и большая жертва ради спасения остатков чести. Да и какой там удар? Лими, конечно, хрупкая, но что ей сделает единственный слабый толчок?
