Одна беда – сон совсем испортился: по ночам Ун долго лежал, пялясь в потолок или стену, и иногда не смыкал глаз до утра. Но настоящая свобода вообще была штукой сложной и никому не доставалась просто так. За право называться свободным, за право быть настоящим рааном нужно было бороться. Особенно тому, кто допустил такие серьезные ошибки, если не сказать преступления. Старые пороки отказывались отмирать без боя, воспоминания лезли в голову – хоть и происходило это как будто все реже и реже. Химера никогда не существовавшей, уродливой привязанности пыталась кусаться. Она изворачивалась, напускала туман лжи, путающий взгляд, но достаточно было сказать себе: «Я знаю, что ты такое и что ты пытаешься делать» – как морок развеивался.
«Прозревшего раана, наделенного волей, невозможно сломать или снова затянуть в сеть обмана», – Ун сформулировал эту мысль для самого себя, и она ему очень понравилась. У него теперь было много правильных мыслей, вот только уже третью неделю кусок в горло не лез – пришлось даже проделать новую дырку в поясе. Что-то стало со здешней едой.
Он зачерпнул ложку наваристого супа и тут же вылил ее обратно в тарелку. Съел всего ничего, а дальше опять начал давиться. Безвкусная гадость. Он с тоской посмотрел на отварные бледно-желтые клубы картофеля, ждущие своей очереди. Нет, и их тоже придется выкинуть. Сколько еды напрасно перевел в этом месяце!
Ун горько усмехнулся. Он из прошлого, только-только попавший в счетоводческую контору и питавшийся одним рисом, такой расточительности бы не одобрил. Да и дело ли это – непочтительно обращаться с едой, которую для всех них, корпусных бездельников, выращивали действительно работящие рааны? Следовало бы замотать пару картофелин в салфетку, вынести и скормить птицам. Или капитанскому тощему псу. Или какому-нибудь полосатому. А почему и нет?
Он потянулся за салфеткой, и лишь в самый последний момент отдернул руку, ужаленный этим новым ловким самообманом. Какому-нибудь полосатому! Этот «какой-нибудь» полосатый, конечно, серо-белой масти, с печальными синими глазами, хромает, а еще носит юбку и пытается притворяться, будто умеет рисовать.
Ун с ненавистью хлопнул по скатерти и тут же сгорбился, затравленно взглянул на своих товарищей, сбившихся на другом конце стола. Они, к счастью, что-то увлеченно обсуждали, Карапуз так и вовсе давился от смеха, забыв про маску вечной серьезности, и никто ничего не заметил.
Хотя, что им замечать? В их глазах он так и остался ненормальным, который чуть ли не невесту искал себе там, где другие просто развлекались. И пусть думают, что хотят. Какой глубины суждений можно ждать от деревенщин? Тем более, правильно говорят, каждый судит по себе. И все-таки... Ун с ненавистью посмотрел на картофель: выбросит всю эту тарелку с огромным удовольствием. Правда, что это изменит? Пройдет час, второй и что-нибудь другое напомнит о полосатой. «Не напомнит! Я вообще о ней не думаю», – возразил сам себе Ун., и понял, что так портило ему обеды и завтраки. У лжи оказался горький привкус. Другим врать было уже поздно и бесполезно, а самому себе – только аппетит портить. Он о ней вспоминал и будет вспоминать.
«Это потому что она вечно на виду. Перевестись бы в другой зверинец», – идея перевода, возникшая в отчаянный момент неприятного, пусть и честного признания, сначала показалась удачной. Но стоило только представить, как придется писать прошение господину Ирн-шину, умолять его обратиться к кому следует в Столице, а потом еще объясняться с капитаном Нотом – как вся красота ее разом изгнила и облезла.
Что это, если не бегство?
«Уж лучше в лес», – подумал Ун и поклялся, что не станет беглецом.
Да и зачем бежать? От чего? Он ведь все о себе уже понял, как и об остальном. В голове у полосатой пустота, инстинкты и врожденные способности к подражанию. Одно притворство! Конечно, там не было и быть не могло разума. И, конечно, раньше он был не в себе, и никогда не испытывал к ней...
Карапуз заржал этим своим ослиным хлюпающим смехом, и Ун вжал голову в плечи, вцепившись в край стола, чтобы не вскочить и не бросить всем им: «Может быть, я как вы, но я не хуже вас!» Плевал он на их мнение! Как и на полосатую. Не видел он в ней никогда никакого разума. И не любил. Он не как Сан. Просто избаловал себя. Точнее, свое животное начало, привык, что может получать все что хочет и когда хочет – вот и вся причина этих страданий. Хромая ему не нужна. Если бы он мог прямо сейчас съездить в город, в тамошний захудалый бордель на две комнаты, так бы и думать о ней забыл! «Прямо бы забыл?» – возникшее лишь на долю секунды сомнение в самом себе взбесило Уна. Да, забыл бы! И он это докажет! Не им – еще бы им что-то доказывать, нет, себе. И даже не докажет, а лишь убедится. Доказывать тут вообще нечего. И он даже не будет ждать выходной, который ему выпишут снова черт знает когда. Нет, никаких оправданий, никаких задержек!
