– Господин сержант, пффф. Твой господин сержант начал мне тут ныть, мол, ненормально это все. Я ему прямо сказала – пусть идет и остальным это все высказывает, а тебя не трогает. Половина солдат в зверинец бегает по ночам, а волнуется Тур только из-за тебя. Он мне начал повторять, как дрессированная ворона: баловство это одно, а заводить там себе подружку это другое. Это, мол, странно. Ненормально. Какое же... лицемерие. Как я только Тура терплю? А? А, неважно.
Ун кивнул. Не потому что соглашался, а потому что окончательно лишился дара речи и без всякого движения начал бы походить на окоченевший труп.
Все знают? Как? И как давно?
– Касательно плана, если мы все сделаем правильно...
Конечно, они знают. Каким самоуверенным дураком он был! Зверинец не такой уж и большой, как кажется, а в вышках порой кто-нибудь нет-нет да и сидит.
– ...Я приду подтвердить, что она как бы мертва. Потом уложим ее в тележку и вывезем на могильник. К западу отсюда есть старая лесопилка. Туда никто не ходит. Первое время Хромая сможет отсидеться там...
Неужели сержант так и сказал: «подружка»? Они думают... они думают, что он... Что за идиотизм! Какая еще подружка? У него есть определенные потребности, как и у всех, и не более того. Кто виноват, что полосатые так похожи на разумных? Да на них даже хирурги учатся! Все-таки родственный вид. Нет! Не было тут ничего такого. Самая обычная похоть. Похоть, о которой предостерегали обожаемые сержантские легенды из седой старины, и которым он сам так мало уделял внимания.
– ... План неидеален. Я знаю! Но я над ним еще подумаю. Мы должны действовать, Ун. Если ничего не делать, то однажды Хромая попадет в заказ, и ее увезут. Мы не можем вечно полагаться на удачу.
Ун вскинул голову, поняв, что сгорбился, заставил уняться беспокойные руки, совсем уже измявшие кепку.
Увезут? Зачем? Кому и где нужна хромая полосатая? В какой шахте, на каком поле будет толк от калеки? «На них упражняются хирурги», – повторил он про себя и представил, как какой-то тонкорукий сопляк будет резать больную ногу Лими, и не чтобы вылечить – а просто чтобы посмотреть на истонченные мышцы, и ему стало совсем плохо, во рту появился привкус горечи. А потом нахлынула злость, обращенная уже на самого себя.
Будут резать, ну а ему-то какое дело? В конце концов, полосатых для того и держат. Все это знают. И он знает. И ему ровным счетом все равно, что с ней станет. Он, конечно, кретин и потаскун, да и до чего не опустишься от скуки, но она ему не подружка. И он не любит ее.
Ведь любить ее невозможно.
Ун не запомнил, как попрощался с Сан, как спустился по лестнице и как оказался под серым небом. Когда он пришел в себя, то понял, что стоит на крыльце ветеринарной конторы, смотрит в никуда и думает об одном: «Еще шаг, и я упаду» – ноги совсем одеревенели. Но упасть теперь было бы даже правильно: слететь с высоких ступеней, рухнуть в подсохшую грязь, биться лбом о потрескавшийся бетон дорожки и молить о прощении. И биться лучше посильнее – до сотрясения, до крови...
Ветер хлестнул по щекам холодом, Ун зажмурился, потом открыл глаза, дернул плечами и заставил себя глубоко вздохнуть, распирая каменные ребра. Сердце застучало чаще, поблекший мир начал медленно, с неохотой обрастать деталями, звуками, запахами, и время, казавшееся замершим, снова понеслось. Отупляющая паника отступила. Осталась только беспощадная ясность.
Они знают.
А все Лими! Просил же ее не лезть, когда...
«Давай, обвини во всем безмозглую макаку», – Ун крутанулся на месте, как ужаленный, чуть не свалился с крыльца, еле-еле удержав равновесие, поводил глазами из стороны в сторону, запоздало понимая, что рядом никого нет и чувствуя, как жар покалывает щеки, и лицо становится пунцовым.
В старой сказке заяц испугался своей тени, а он – собственного воображения.
Отец мертв, а призраков не существует. Правда, будь он жив, то что-нибудь такое и сказал. О вине, выборе и бремени разума и ответственности. «Тия меня убила, – Ун мог поклясться, что слышит этот неторопливый голос, холодный, спокойный, приправленный всего лишь щепоткой презрения, – но девчонке хотя бы хватило решимости пойти до конца, ловкости, скрыть свою вину, и смелости не отнекиваться, когда все стало очевидно. А в тебе, насекомое, не нашлось ни силы воли вовремя застегнуть ширинку, ни ума – раз решил, что можно утаить такой позор, ни чести, раз подумал, что можешь найти себе оправдание».
От этих никогда и никем не сказанных слов стало тошно – хоть в петлю лезь. Ун отвернул голову в сторону, как будто можно было отвернуться и заслониться от горькой правды, и посмотрел на высокие стены зверинца. Стало еще гаже.
Столько раз дежурил в сторожевых вышках, откуда весь загон было видно как на ладони, но упорно продолжал верить, что это место неохватное.
Они знают.
Конечно, они все знают! В корпус безопасности набирали безмозглых кретинов – достаточно хотя бы посмотреть и на него – но точно не слепых.
