Но его все равно услышали.
За тяжелой занавеской что-то зашуршало, заворчало, бесцветная ткань подалась в сторону, показалась зевающая сонная морда. Самка протерла глаза полосатой лапой, облокотилась о подгнивший дверной проем и посмотрела на Уна сначала с плохо скрытым раздражением, потом – как будто с узнаванием и удивлением.
Глаза у нее были черные, как и грива, рубаха скрывала крепкое, явно не знавшее недостатка в еде, но не тучное тело. Медведь сказал, что она хорошенькая. Наверное, так и было. Еще медведь сказал отдать плату после всего и только если останется доволен, но Ун не выдержал, отвел глаза и протянул вперед казавшийся отяжелевшим сверток, который тут же был принят и вскрыт. Самка довольно заворчала, понюхала кусок сыра, чуть ли не ткнувшись в него носом, сказала на зверином языке: «Сейчас», – и скрылась в логове.
Ун ждал и потел, чувствуя себя так, словно внезапно оказался голым в большом зале императорского дворца. «Глупость!» – он вскинул голову, противясь этому нелепому сравнению. Играть во влюбленного дурачка – вот что стыдно. Теперь же он просто видел вещи такими, какие они есть. И использовал их так, как их следовало использовать. Самка вышла, подтягивая юбку и чуть хлопая налапниками по твердой, сбитой земле. Она улыбнулась как будто даже искренне, взяла Уна за руку, вроде бы случайно задев его плечо своим здоровенным выменем, и потянула от квадрата. Никаких вопросов, никаких просьб. Все просто, как и должно быть с этими тварями. Точнее, не должно быть никак. Но точно лучше вот так, чем так, как было. И вообще он просто должен сегодня понять, что... Точнее, не понять, а убедиться...
Но получилось только окончательно разочароваться в самом себе. Да мог он оказаться в этой дурацкой кровати, и что с того? Что это по-настоящему изменит?
Эта полосатая, наверное, и правда была хорошенькой для полосатой, и оттого Ун почувствовал себя еще большим идиотом, когда вырвал запястье из пальцев и припустил прочь, как какой-то мальчишка, пойманный за подсматриванием у чужого окна.
Пусть они все здесь будут прокляты с этим чертовым местом! Куда они его загнали? На какую низость, на какую мерзость они его обрекли!
Ун остановился перед восемнадцатым квадратом, ругая себя за то, что ноги понесли его именно сюда, да еще так быстро. «Что мне делать?» Он потоптался на месте, и решил не стучаться, влез под полог, приветливо прошелестевший по плечам и сбивший с макушки кепку. Лими спала, лежа на боку, поджав к животу здоровую лапу и закутавшись в тонкое одеяло.
Вся она была дурацкой. Худая, плоскогрудая, с волосами цвета не то песка, не то пыли, со слишком острыми ушами, с этой нелепой тонкой ногой, которая еле-еле сгибалась и вечно им мешала, с этими сбивавшими с толку полосами. Притворяющаяся чем-то разумным, ничего для него не значащая и созданная природой для того, чтобы обманывать таких, как он. Она нелепо ходила, нелепо смеялась, запрокидывая голову, и когда задумывалась – нелепо мурлыкала себе под нос, не попадая ни в одну из существующих нот – ни слуха, ни голоса...
Как только Ун обнял ее, приподнимая, Лими встрепенулась, просыпаясь, наотмашь хлестнула его ладонью по шее, рывком освободила правую лапу и замахнулась, но не ударила – только часто-часто заморгала заспанными глазами.
...Ни одно разумное существо не нашло бы в ней ничего привлекательного. Потому что ничего привлекательного в ней и не было. И Ун понял, зачем пришел сюда. Он ей все скажет: что прозрел, что очнулся, что обмануть она может кого угодно, только не его.
– Отпусти же ты меня! – проскулил Ун, уткнулся мокрым лицом в плечо Лими, потом обнял ее крепче, и почувствовал прикосновение теплых губ ко лбу, и новую волну отчаяния и горя, и безнадежного спокойствия.
Он любил ее. И она его никогда не отпустит.
Ун споткнулся, зашатался, проклиная и слабые после болезни ноги, и утреннюю самокрутку, от которой в глазах все еще слегка двоилось, но сумел в последний момент ухватиться за поручень и нетвердо ступил на перрон.
– Ваш багаж.
Он только начал поворачиваться к вагону, как что-то тяжелое ударило его в бок, а потом с тихим хлопком упало в пыль.
– Осторожнее, господин Ун!
