Нет, конечно, дело не в рисе. Просто вернуться бы в то время, когда у него еще находились силы верить, что можно что-то изменить к лучшему. Когда у него действительно был на это пусть и небольшой, но все-таки шанс.
Что он мог теперь? Ничего.
Они въехали на окраину Хребта, и когда впереди показался дом Никканы, Ун с удивлением понял, что рад снова оказаться здесь, в этом уже знакомом захолустье, с его дурацкими обрядными лентами и вещами мертвеца, лежавшими тут и там в каждой комнате.
«Да-а, какая там столичная кухня и столичный сгнивший рис, вот из чего теперь состоит мой мир».
Никкана почти выбежала на порог, стоило им только остановиться у ограды. Она как будто удивилась чему-то, наверное, не ждала их так рано, и замахала сыну рукой, подзывая его. Варран пробормотал:
– Приехали.
Он неуверенно, почти с тревогой, посмотрел на Уна, словно хотел сказать что-то еще, но услышал оклик матери, и вышел из «Вепря», заторопившись к ней. Та сразу начала что-то рассказывать, заламывая руки, скорее всего, о здоровье Нотты. Других тем у них не было, как и не было у него никаких других мыслей, кроме как о рисе.
«И дался мне этот рис», – раздраженно прошептал Ун, протирая глаза, а потом шумно потянул носом воздух.
«Не может быть!»
В салоне стоял едва уловимый, но чертовски знакомый запах, который Ун не спутал бы ни с чем и никогда. Запах в общем-то приятный, но навсегда ставший для него символом гнили и порчи. «А торговцы здесь, похоже, врут не хуже чем в Столице». Видимо, какой-то недалекий олух решил продать Варрану тухлятину в «особой приправе». Решил их всех отравить? Ун обернулся к мешку с покупками, подтянул его к себе за длинную лямку, заглянул внутрь и победно хмыкнул. Да, все так. Сверху лежала пригоршня сухих листьев остролиста, такие же он нашел тогда и в порченом рисе. Остролист сжирал дурные запахи. А под листьями... под ними...
Ун не знал, как долго смотрел в мешок. Минуту? Больше? Меньше? Он просто не мог поверить собственным глазам, а когда все-таки понял, что не спит, метнул его обратно.
Отрезанная по предплечье крапчатая рука с мерзким хлопком вывалилась на сидение.
‑ Каннибалы, ‑ прошептал Ун, резко отворачиваясь от руки.
Сколько раз он ел в их доме? Уже и не сосчитать. Живот начало крутить, но Ун не позволил дурноте завладеть собой. Впервые за много дней разум его был по-настоящему остр и ясен.
«Надо притвориться, что я ничего не видел, и добраться до комендатуры».
Ун вышел из автомобиля, как всегда хлопнув дверцей, потянулся, как бы случайно посмотрел на Варрана и сразу понял, что весь спектакль напрасен.
«Он знает».
Варран слушал причитания матери, но пялился на Уна, и встревоженный взгляд его был красноречивей любых слов.
«Они и меня сварят».
Что делать? Бежать? Нет, норн здоров и силен, такой догонит в два счета. В честной драке его тоже не одолеть. Ун начал лихорадочно оглядывать дорогу. Осколок кирпича, палка, брошенная бутылка – он надеялся заприметить хоть что-то годящееся в оружие, но видел только мелкие камни да пучки травы.
«Может, получится выдернуть доску из ограды?»
Ун услышал шорох и частые шаги, вскинул голову, приготовившись ударить, и не смог. К нему бежал не Варран, а Никкана. Она обняла его, шею защекотало от горячих слез.
‑ Господин Ун! Я все объясню!
Пахло ли от нее мертвечиной и гнилью? Нет. Только теплой выпечкой и травяными приправами.
‑ У вас две минуты, ‑ голос Уна дрогнул. – А ты, Варран, стой, где стоишь!
Варран кивнул. Никкана разжала объятия, протерла глаза и принялась рассказывать, указывая то в синее небо, то на «Вепрь», в котором, среди рассыпавшегося остролиста, лежала отрубленная рука.
‑ Его и остальных все равно приговорили к смерти! И в Вечном мире за грехи боги обратят их в ничто, им там никакие конечности не понадобятся! И... и... неужели вы думаете, что без высокого позволения кто-нибудь отдал бы Варрану целую руку? Конечно, нет! Если хотите, мы отвезем вас к господину тюремному коменданту! У нас есть его позволение! Он подтвердит каждое мое слово! Но не сегодня! Прошу вас, господи Ун, подождите! Мы должны принести эту жертву до заката. Нотта стала совсем плоха, я не знаю, сколько у нас осталось времени! Мы должны...
Вся ее бесконечная сбивчивая речь была сущей бессмыслицей, и оттого Ун испытал облегчение. Если бы Никкана решила солгать, пряча свои каннибальские повадки, то, наверняка, придумала бы что-нибудь поумнее. Об абсурдности же и дикости южных норнских традиций не слышал только глухой, и такое безумие вполне в них вписывалось. Как только прадед вел дела с этими крапчатыми? Как терпел подобное?
«Я здесь не за тем, чтобы вправлять им мозги».
‑ Мы обязательно поговорим с тюремным комендантом, ‑ сказал Ун, и сам не верил, что произносит следующие слова: – А сейчас делайте, что нужно. Посмотрим на это.
