Прямо сейчас рядовые четырнадцатого патруля должны были находиться если не в зверинце, то хотя бы на стене, и следить, чтобы макаки, точнее полосатые, не выкидывали никаких номеров. Таковы были правила, но местные охранники сами решали, в какую погоду им следовать, а в какую – нет. Если капитан Нот позволял своим бойцам такие вольности и на севере – удивительно, что отец терпел его так долго, а не сослал сюда в первый же час своего назначения управителем Новоземного округа.
Ун понурил плечи, словно вновь оказался под пристальным зеленым взглядом. Уже почти забытый голос шепнул: «Они ведут себя непотребно, и ты за компанию?». Отец бы теперь обязательно сказал нечто подобное. И ведь поначалу Ун был решительно настроен плюнуть на все и ходить в полуденные патрули пусть бы и в одиночку, но потом, поразмыслив, отказался от этой затеи. Струсил, если говорить честно. Тут и от старого курсантского звания не ототрешься, а если уж решат, что он хочет выслужиться – пиши пропало.
Мысли об отце и новых товарищах обратили его к прошлому. Он вспомнил такую бесконечно далекую теперь контору и счетоводов: «Славные все-таки были рааны», – а еще дом. Рука потянулась к нагрудному карману. Ун достал сложенное в несколько раз письмо, пришедшее всего пару дней назад, но уже заляпанное и потертое от постоянного перечитывания и перекладывания.
Это было четвертое письмо от Кару. Похоже, она решила делиться с ним новостями каждую неделю. Конечно, скоро ее немного наивные, но искренние послания начнут приходить раз в две недели, а потом и раз в месяц, это неизбежно, и Ун заранее решил, что не станет обижаться. В конце концов, ей надо жить своей жизнью, а не за него волноваться… Да и писала она, по большей части, об одном и том же. Все хорошо. Мать в той же поре. Вторая сестра тоже чувствует себя неплохо. Музыкант передает наилучшие пожелания и смертельно волнуется. Назначение его ждут в ближайшие дни...
Краем глаза Ун заметил тень – кто-то вошел в караульную – но даже не пошевелился. Как все-таки странно. Он же еще совсем недавно до смерти боялся попасться на глаза какому-нибудь офицеру во время своего служебного безделья, а теперь – ори на него хоть сам Плешивый, правитель всего Главного офицерского училища, только пожал бы плечами. Он не стал слушать, о чем говорили в караульной, перечитал письмо еще раз и вздрогнул, когда дверь хлопнула и его окликнули:
– Курсант?
– Ун, – ответил Ун, спрятал письмо и повернулся.
На дорожке, посыпанной гравием, стоял раан преклонных лет в летнем светло-коричневом костюме. Ун с ним прежде не встречался, но лицо его почему-то показалось знакомым.
– Не имею чести...
– Я Рат, – представился раан, – из ветеринарной службы. Надо сходить в зверинец, Птица сказал, что вы меня проводите.
Ун с раздражением посмотрел в слишком яркое, как будто отдающее краснотой, синее небо, хотел было возмутиться, что его тащат в это пекло, но усмехнулся про себя, поднялся и отряхнул штаны. Что ж, не хотел отлынивать от работы? Получи и распишись.
Они с доктором Ратом не спеша пошли в сторону главного входа. Ученый раан оказался весьма добродушным, всю дорогу он шутил и болтал.
– Я, на самом деле, не хотел вас беспокоить, – заверил он. – Да и не стал бы. Но протоколы в этом плане строгие. Без охраны не пропустят, а дело срочное, до вечера не отложишь.
У тяжелой железной двери, отделявшей разумный мир от огромного загона, скучали двое. Дежурный с измученным видом сидел в своей тесной будке и обмахиваясь каким-то документом, а прямо напротив него, теребя ремень пухлой холщевой сумки, стояла Сан. Ун сразу ее узнал по соломенной шляпе, а еще по тяжелым ботинкам, которым она не изменяла, пусть и носила теперь не походный наряд, а какое-то пестрое платье.
Она повернулась к ним, и в тот же момент все вдруг стало понятно. И как он сразу не догадался! Вот на кого был так похож доктор. Или, правильнее сказать, Сан была ужасно похожа на доктора. Строгие, суховатые лица, совпадавшие пятна на лбу – не дать, не взять отец и дочь.
И отец и дочь эти переглянулись как-то не по-доброму. Доктор Рат открыл было рот, чтобы что-то сказать, но потом только с досадой махнул рукой.
– Здесь и здесь, – дежурный показал, где надо расписаться в журнале посещений, оставив на бумаге круглые потные отпечатки, и пошел открывать дверь. Ун расписался первым и с замиранием сердца наблюдал, как дрогнуло старое железо, и прислушивался к жалобному стону несмазанных петель.
