Птица с готовностью умчался исполнять приказ, Ун же, чувствуя легкую дрожь в руках, подошел к старшему. Вместе они приподняли тушу полосатого, задрали грубую рубаху и натянули ее на изуродованную голову.
Теперь стало видно, что на звере просто не осталось живого места: по рыжеватым полосам на животе расползлись огромные кровоподтеки, темные, похожие на кляксы. Ун вспомнил звук, с которым ботинок опускается на ребра, вспомнил, как сложно поднять руки, чтобы защитить лицо, и попятился.
– Господин сержант, может, все-таки позвать кого-то из полосатых…
– Ты слышал приказ капитана. Сами справимся.
Слова сержанта прозвучали холодно, и он как будто даже сам этому удивился, скрестил руки на груди, барабаня пальцем по большому серому пятну на левом локте, обошел тело, словно что-то высматривая.
– Ун, обо всем этом Сан не рассказывай. Спросит, скажи, что капитан полосатого уже отослал.
Уна как будто ударили, горла сдавила невидимая железная рука. Неужели сержант знает?
– Она вчера очень волновалась, что этого полосатого забирают. Подумает еще, что его из-за нее забили. Капитан ведь уверен, что это Сан его прятала...
– Глупости! – Сержант посмотрел на него удивленно, и Ун понял, что выпалил это слишком поспешно и прикусил язык.
– Да. Глупости. У капитана, конечно, есть причины так думать, но в этот раз он ошибается. Еще и меня подозревает. А полосатый, наверное, просто хотел остаться со своей самкой и забился куда-нибудь. А теперь... Ужасная смерть. И это только второй.
– Второй? – переспросил Ун.Сержант Тур пожал плечами:
– Ну так! Второй. Первой была пациентка Сан. Смерть можно накормить только стариком, Ун. Если ее свора приносит кого-то молодого, мало жившего и мало видевшего, так она отсылает своих гончих назад, снова и снова, пока не наестся. А если смерть плохая, жестокая, так и того хуже. Кровь к крови тянется. Больная нехорошо умерла, теперь этот… Думаю, псы заберут еще одного или двух.
Ун слушал и не верил, что кто-то может рассказывать эту сказку так серьезно, а сержант, похоже, ни секунды не сомневался в собственных словах. Ун знал, что у них за сержант, а привыкнуть к его замашкам все никак не мог. И удивление этой дикости и примитивности мысли теперь вытеснило даже страх перед капитаном.
«Надо же, и Мертвую сюда приплел», – усмехнулся Ун, отбросил в сторону очередную лопату земли и выпрямился. На широкой просеке могильника было множество небольших холмиков, среди них выделялся один крайний, еще не осевший, не разбитый дождями и ветром. Наверное, Мертвая лежала там. За прошедший месяц ее могила поросла высокой сорной травой, скоро она станет совсем незаметна, и никто о ней и не вспомнит. Причем здесь Мертвая и сегодняшняя гибель полосатого? Нет никакой связи. Но в мире сержанта два этих события были неразделимы, и время, прошедшее между ними, для него не играло никакой роли.
Ун сделал серьезное лицо, снова вогнал лопату в неподатливую почву, надавил всей стопой и пробормотал, растягивая слова на западный манер:
– Сломал ногу? Это потому что раздавил красную улитку полгода назад...– Чего?
Ун обернулся. Птица сидел на склоне могильного холма в тени развесистого широколиста и мял пальцами сигарету.
– Сменить тебя, Курсант?
«Ого, – Ун не поверил своим ушам, – а куда делся пастушок?».
– Нет, – ответил он, – я скоро закончу свою половину.
– Сержант времени не назначил, а друг наш вроде никуда не спешит, – Птица сделал короткую затяжку, перевалился на бок, подминая желтые цветы зверобоя, и посмотрел в сторону тележки, которую они оставили в удалении, почти у самого леса. – А раз так, то зачем и нам торопиться? На вот, покури.
Ун чуть не упал, когда ловил брошенную пачку сигарет, коробок спичек прилетел ему точно в лоб. Курить он не хотел, да так и не полюбил это по-настоящему со времен конторы, но все-таки достал одну сигарету и чиркнул спичкой. Ему вдруг стало страшно сделать что-то не так. Впервые за долгие недели он не чувствовал себя изгоем, и это даже казалось неправильным. Нет, ни о какой дружбе тут речи не шло, но не было враждебной отстраненности – и это настораживало.
Ун смотрел на дым, растворявшийся в горячем воздухе, и пытался понять, что изменилось. Либо Птица не так уж и ненавидел его и просто не хотел сам стать изгоем, либо все сводилось к той ночи, когда Ун вышел на дежурство вместо него.
«Они, правда, поверили, что я ни о чем не докладывал сержанту? Повезло», – Ун опустил глаза, уставился в недокопанную могилу. А что бы сказал отец? Что-нибудь вроде: «Тебя потрепали по плечу, и ты готов забыть, кто они и сделать вид, что ничего не видел? Малодушная мерзость». Нет, нельзя это забывать. Если он забудет, если убедит себя, что ничего не знает, то присоединится к их молчаливому сговору, станет как они. Ун раздавил дождевого червя, высунувшегося из земли рядом с ботинком, выбросил недокуренную сигарету и снова взялся за лопату.
Все действительно изменилось. В столовой четырнадцатый патруль больше не замолкал, когда Ун занимал свое место за столом. Он же изо всех сил старался изображать ответное дружелюбие.
