Ун сразу почувствовал неладное, снова повернулся к толпе. Старухи пытались удержать Хромую, а она рвалась вперед и смотрела только на площадь. «Куда ты лезешь, дуреха, – тоскливо подумал Ун, – попадешь сейчас капитану под руку – он велит тебя подвесить, чтобы другим была наука». Он надеялся, что Хромая придет в себя и отступит, но удивление на ее лице быстро сменялось упертой решимостью. Она уже приготовилась закричать, и в этот момент Ун рванул вперед, схватил ее поперек туловища, зажал рот рукой, запоздало подумав, что может остаться без пальцев, и потащил через толпу полосатых, которые с готовностью расступались и пропускали его. Ун не замечал колотящие по ногам пятки, и чувствовал только время. Ему казалось, что тащить Хромую во двор ближайшего квадрата пришлось вечность, не меньше. Что капитан все заметил. Что сейчас он пришлет кого-нибудь за Хромой. И Ун удивился, когда понял, что, кажется, никто ничего и не заметил. Хромая больше не вырывалась, и он чувствовал, как сердце ее бьется все чаще и чаще. Кроликов можно было напугать до смерти. Работало ли такое с полосатыми?
– Тихо, – сказал Ун по-звериному. Голова Хромой безвольно качнулась, и ладонь его стала совсем мокрой от слез и соплей. Он медленно убрал руку от ее лица. Боялся, что поднимется крик, но услышал лишь сдавленное, задыхающееся сипенье.
Хромую можно было отпустить: едва ли теперь она, в один миг ослабевшая, осунувшаяся, могла куда-то побежать – и Ун крепче прижал ее к себе. Она замерла, потом заворочалась, медленно повернулась и уткнулась зареванным лицом в его плечо и что-то пробормотала. Кажется, «он мой друг».
– Да, друг, – ответил Ун и погладил ее по спине.
Ун снова посмотрел вниз.
С высоты стены распластанный на земле полосатый, пусть и называвшийся теперь «колючей черепашкой», напоминал раздавленное насекомое. Лапы его были вывернуты под неестественными углами, искривлены, словно обзавелись парой-тройкой лишних суставов, вокруг повернутой на бок головы застыла темная лужа не то крови, не то рвоты. «Сдох?» – подумал Ун с надеждой, но по телу зверя прошла судорога, как будто невидимая рука схватила его за загривок и с силой встряхнула.
«Бедняге осталось недолго», – сказал сержант Тур прошлым вечером, когда полосатому доламывали челюсть. «Скука тут… Но теперь уже черепаха скоро ласты склеит, вот увидишь», – сказал Карапуз три часа назад, когда Ун пришел сменить его на посту. И сержант, и рядовой ошиблись.
Полосатый был здоровым и крепким. Он не испустил дух за ночь и теперь разменивал непрожитые сезоны на мучительные минуты и часы, и упрямо отказывался умирать. Впрочем, дело было не только в его воле к жизни. В этом зверинце даже смерть и ее стая не решались идти против капитана Нота и терпеливо ждали, когда же он будет готов поделиться с ними добычей. А капитан не спешил. Каждые несколько часов к полосатому приходил кто-нибудь из ветеринарной службы, делал укол обезболивающего и почти что убегал – вонь там внизу, должно быть, стояла жуткая.
Нет, время еще не пришло, и просто так убийцу не отпустят.
Он будет лежать здесь на пустой площадке у восточной стены до тех пор, пока тело его совсем не откажет. И будет слышать, как совсем рядом ходят и возятся со своими никчемными делами его сородичи. «Стоило оно того? – мысленно спросил Ун у «колючей черепашки». – Мстить. А потом сдаваться. Ради чего? Не хотел, чтобы капитан наказал невиновных? И что же? Они знают, что ты тут подыхаешь. Но никто не станет рисковать ради тебя, никто даже не придет посмотреть, жив ты или нет».
Вспоминая об этом полосатом, его неблагодарные собратья будут думать только одно: «Если я пролью кровь, то капитан найдет меня, сломает мои лапы, изувечит мою пасть и оставит медленно умирать. А на стене будет стоять раан с громовой палкой, и он убьет любого, кто решится подойти ко мне. Нет, я буду послушным». Их животная дикость даже своеобразный подвиг обращала во что-то низкое и примитивное. Ун сплюнул, посмотрел на тяжелые, ленивые облака и усмехнулся. И зачем так раздражаться на пустом месте? Какое милосердие хотел он найти у зверей, если порой не было его и среди разумных? Он вспомнил бедного старика господина Риц-шина и маленькую полосатую в нелепом платье, перепуганную и зареванную. Вспомнил смеющуюся, опьяненную толпу. Вспомнил госпожу Диту, торжествующую в своей совершенной безжалостности. Что он только в ней нашел? На ум пришло пара постыдных, но все еще греющих душу фантазий, и больше ничего. А как он носился за ней! За этой слишком высокой, слишком грубой особой. Нет, Дита была хороша собой, но среди ее гостей нашлось бы с десяток девушек и покрасивее, что уж говорить обо всей Столице. «Настоящая ведьма», – подумал Ун. Проще было признать ее ведьмой, чем себя –мальчишкой. Как просто им было помыкать! Как просто оказалось превратить в верного пса, ожидавшего от хозяйки даже не угощенья или прикосновения руки, а лишь короткого взгляда.
