Так обиделся пупсик на Капитона, что даже испортил себе настроение. Собирать грибы он больше не хотел, и приказал везти его обратно в имение. Капитон, растеряно хлопая глазами, натягивал штаны, когда к нему подошел широко улыбающийся надзиратель, похлопал по плечу дубиной, и весело сказал:
– Ну что, берсеркер, слюнявь очко. Баян ждет.
Огорченный пупсик в эту ночь отправился спасть в особняк, а вот Капитону, как и обещали надзиратели, было не до сна. Что там с ним делали в воспитательном сарае, так и осталось загадкой, но всю ночь оттуда неслись дикие крики и как будто музыка. А когда утром Капитон в раскорячку вышел из воспитательного сарая, то при каждом шаге из него низом звучала та или другая нота. Надзиратели заставали холопа пойти трусцой, и едва он припустил, как ноты слились в берущую за душу мелодию.
За ночь пупсик успокоил свою тонкую душевную организацию (помог плотный ужин, в ходе которого было поглощено восемь рябчиков и выпито две бутылки вина) и утром следующего дня вновь проникся к Капитону братской любовью. Напрасно музыкальный холоп думал, что барин наконец-то отстал от него, и все обошлось малой кровью и порванным задом. Едва Капитон получил лопатой по спине и разнарядку копать землю, как тут же рядом с ним появился сияющий пупсик, нежно обнял друга, и сообщил, что им о многом нужно поговорить. Слыша это, Капитон не выдержал и всхлипнул. О уже понял, что хуже барского гнева может быть только барская любовь.
Спустя два дня пупсик стоял весь в слезах, и с болью в сердце смотрел на хладный труп внезапно и беспричинно скончавшегося Капитона. Только вчера этот веселый и жизнерадостный мужик, не унывающий ни при каких обстоятельствах, работящий, всегда добрый и приветливый, прекрасный и умный собеседник, был здоров и чувствовал себя превосходно. До поздней ночи он беседовал с барином о смысле жизни, и пупсик не переставал поражаться мудрости своего нового друга. В первую очередь поражало безразличие Капитона ко всем земным благам. Уже четыре дня он ничего не ел (или надзиратели о нем забывали, или он не выполнял норму и наказывался целебным голоданием), и по этой причине превратился в ходячие мощи. Одежда висела на нем как на огородном пугале, щеки ввалились так, что кожа теперь плотно обтягивала все восемь зубов, и издалека могло показаться, что на лице у Капитона улыбка от уха до уха. Глаза стали большими и совсем грустными. Тонкие, как плети, руки, едва держали лопату, тонкие ноги то и дело подкашивались. Из чрева Капитона продолжала литься музыка, и пупсик, желая усладить свой слух, иногда просил Капитона побегать кругами вприпрыжку.
За день до кончины Капитон начал зеленеть и источать трупный смрад. Пупсик очень озаботился здоровьем друга, и спросил у надзирателя, не показать ли Капитона ветеринару. На это надзиратель ответил:
– Ну а смысл, ваше благородие? Яйца ему еще три года назад отрезали, а чем еще медицина поможет?
– Может быть, пропишут лекарства? – предположил барин.
– Лекарства холопу не помогут, – убежденно ответил надзиратель. – Да и не надобны они. Вы, ваше благородие гляньте на него. Он же здоров, как бык. Уж поверьте мне на слово – лучшее лекарство для холопа, это побои. Они и бодрость придают, и жизнерадостность возвращают. Загрустил Капитон, затосковал. Бить его надо, иначе пропадет мужик.
– Ох, ну ладно, пробейте, – согласился пупсик. – Да только хорошо побейте, не абы как. С душой. Мне для своего друга ничего не жалко.
Надзиратели не подвели. Капитона так душевно отлупили по блату, что он только чудом не отдал богу душу во время лечебной процедуры. Бодрости и жизнерадостности заметно прибавилось. Надзиратели предупредили, что если он не будет улыбаться при барине, то у них в казарме стоит старый рояль, и он вполне может последовать за баяном.
Вид улыбающегося сквозь болевой шок Капитона наполнил сердце барина ликованием. Видя своего друга счастливым и здоровым, он тут же заявил, что в этот день они вскопают не два гектара, а три, потому что таким бодрякам и три гектара – пустяк.
Ничто не предвещало трагедии. Капитон целый день работал как проклятый, лопата в его руках мелькала с умопомрачительной скоростью. Тихая счастливая улыбка не сходила с его уст, и душа пупсика ликовала, когда он видел результат своей дружеской помощи. В этот день Капитон сделал невозможное – один перекопал три гектара. Когда подошло время обедать, пупсик спросил у своего друга:
– Капитон, ты отобедаешь, или пропустишь?
– Да, барин, – прогудел Капитон, поскольку ничего иного барину сказать не мог – страшно было.
– Ну и правильно. Что тебе этот обед? – возликовал пупсик, усаживаясь за накрытый в поле стол. – Это мы, изнеженные праздностью аристократы, не можем жить без пятиразового питания. Слабы мы, Капитон. Немощны. Вот прадед мой кочергу мог в узел завязать, а я и согнуть ее не могу. Слабеем, вырождаемся. То ли дело ты. Настоящий богатырь! Таким и пищи никакой не надо, они прямо из матери-земли силу черпают.
