Первый опыт трансмутации элементов вышел комом. Всю ночь над сараем-лабораторией поднимались клубы густого дыма, а смрад стоял такой ядреный, что никак не вязался с процессом приготовления чего-то пригодного в пищу. К утру крепко провонявшие алхимики добыли эликсир веселой жизни – литровую бутыль густой, темно-коричневой жидкости, аромат коей указывал на то, что она скорее порождена не научным гением, но чьим-то задним проходом в результате серьезного расстройства работы желудочно-кишечного тракта. Полученная субстанция воняла жутко, но трубы горели сильнее чувства брезгливости. Нашелся храбрец, который, зажав нос прищепкой, сделал для пробы добрый глоток. На вопрос о своих ощущениях, он ответил, что по сравнению с первоначальным сырьем ни вкус, ни цвет конечного продукта изменений не претерпели, но градус определенно присутствует.
В результате дальнейших экспериментов надзирателям удалось создать более чистый и менее тошнотворный продукт, который, при большом желании, уже можно было пить. Он все так же вонял дерьмом, и имел все тот же коричневый оттенок, но зато удалось значительно снизить густоту и свести к минимуму наличие комочков первоначального сусла. В общем, пить это стало можно, но жутко противно. Особенно тяжело давались первые три стопки, идущие на трезвую голову, и оттого особенно мерзкие. Дальше продукт шел легче и приятнее.
Что еще весьма огорчало надзирателей, так это запрет на драки. Они имели право делать с каторжниками все, что угодно, но не имели возможности почесать кулаки друг о друга, а такое желание рано или поздно посещает всех членов изолированного от внешнего мира мужского коллектива. И вот все эти факторы – жесткий дефицит женской ласки, дерьмовое пойло, невозможность выплеснуть адреналин на коллег по цеху, в конечном итоге привели к возникновению арены.
Арена представляла собой круглую яму двухметровой глубины, диаметром примерно метров шесть. Она находилась за поселком начальства, в поле, и являлась главным развлекательным центром карьера. Почти каждую ночь на арене устраивались бои. Но поскольку надзирателям драться между собой запрещалось, а выставлять против надзирателя каторжника было скучно и неинтересно, между собой стравливали холопов. Им, в зависимости от жребия, вручали оружие, и заставляли драться. Драться насмерть. Труп проигравшего сбрасывали в яму к псам, а победителя награждали великой наградой – человеческой пищей. Это был либо кусок заплесневелого хлеба, либо тарелка прокисшего супа, иногда даже мясо с несвежим душком. Чем больше побед было на совести гладиатора, тем щедрее была награда за каждый следующий бой. При этом надзиратели, разделившись на два лагеря, готовили свих чемпионов, болели за них и ставили на них деньги.
Вместо доспехов гладиаторов наряжали в потешные одежды. Это могло быть старое и рваное женское платье, огромные семейные трусы в горошек и резиновые ласты, или самый грозный комплект брони – плащ химзащиты и противогаз с длинным гофрированным хоботом. Оружие тоже было своеобразным. В арсенале гладиаторов присутствовали огромные деревянные члены, вытесанные вручную, но с большой анатомической достоверностью, старые чугунные сковородки, вилы и прочие забавные предметы.
В гладиаторы брали тех, кто покрепче, а если накапливались доходяги, то их двоих или троих безоружных выставляли против одного натренированного бойца. В данный момент чемпионом арены числился носильщик Тарас, одержавший восемь побед. За свои заслуги Тарас ел каждый день, вне зависимости от того, предстояло ему драться, или нет. Дабы другие каторжники не удавили его из зависти, Тараса отзывали в сторонку и там кормили. Кормили тухлятиной, но все же это было лучше, чем свежий воздух – полезный, но катастрофически низкокалорийный продукт.
Выяснив все это, Гриша крепко призадумался. Жалости к другим холопам он не испытывал, и считал, что смерть для них единственное возможное избавление от всех ужасов жизни. Он даже готов был даровать им это избавление, особенно если за это еще и покормят. К тому же чемпионов часто отводили на тренировки за пределы огороженного периметра – тренироваться предстояло на доходягах. А выход за пределы периметра резко увеличивал шансы на побег. Надзиратели не слишком опасались каторжников, так как забитые и запуганные люди и не помышляли о бунте или бегстве, а потому частенько проявляли беспечность. Гриша сразу смекнул, что это ему очень на руку.
Первый рабочий день на карьере закончился около полуночи. Как и сказал судья, норму никто не выполнил, так что вместо ужина надзиратели раздавали тумаки. Дюжие молодцы согнали рабов в кучу, и принялись лупить их резиновыми дубинками. Судя по тому, как равнодушно воспринимали избиение каторжники, Гриша догадался, что подобная процедура является на карьере доброй традицией. Сам он затесался в гущу толпы, и прикрылся Титом. Титу досталось и за себя и за того парня, что стоял у него за спиной. Сплевывая кровавую слюну с белыми осколками разбитого зуба, Тит осенил себя крестным знамением и набожно констатировал:
