В общем, пообщавшись с местным контингентом, Гриша убедился, что рассчитывать на этих людей не стоит. Все придется делать одному. Правда, был еще Тит, но тот ничуть не поумнел даже после того, как освоил онанизм. Когда Гриша вернулся к нему, Тит уже спал на камнях, улыбающийся и удовлетворенный. Гриша устроился поблизости, намереваясь пред сном хорошенько обдумать ситуацию и набросать план действий, но не успела его голова коснуться камня, как он тут же заснул, утомленный душевными потрясениями и богоугодным физическим трудом.
Рабочий день на карьере начинался в пять утра, но каторжников будили на час раньше, чтобы они успели размяться ото сна и приступить к выполнению своих трудовых обязанностей полными сил и бодрости. Гриша о досрочном подъеме не знал, так что, к тому моменту, когда его сознание влилось в тело зеркального двойника, тот уже проснулся и приступил к работе.
– Я что-нибудь сегодня утром говорил? – спросил Гриша Тита.
Напарник сидел рядом и остервенело стучал киянкой по зубилу. Во все стороны летели искры и каменная крошка. Тит старался, Тит честно хотел внести свою лепту в дело возведения церкви, но бог не дал ему таланта камнетеса. Второй день он мучил свою заготовку, но та, за это время, стала еще более бесформенной, и ничуть не приблизилась к эталону.
– Молился, – ответил Тит.
– Я молился? – удивился Гриша. – Надо же. Заболел что ли? Ну а кроме молитв я что-нибудь говорил?
– Нет.
– Неужели даже не удивился, как сюда попал и что вообще происходит?
Тит не ответил. В который уже раз он промазал киянкой мимо долота и отшиб себе мизинец.
– Ангелы небесные! – закричал Тит, вытаращив глаза. – Пресвятые заступники!
– Подуй, – посоветовал Гриша.
Тит стал дуть изо всех сил, так что даже глаза полезли из орбит. Гриша какое-то время наблюдал за ним, затем не выдержал:
– Придурок! На палец дуй, а не просто так.
Тит стал дуть на палец, но тот, судя по всему, уже и без того отболел свое. Тут рядом появился надзиратель, заметил, что Тит прохлаждается, поднял с земли камень и запустил в него. Камень попал в спину, Тит закричал диким криком, то ли от боли, то ли от испуга, а сверху прозвучал сердитый голос:
– Еще раз увижу, что бездельничаешь, пойдешь в яму!
Гриша еще усерднее застучал киянкой по зубилу, а когда надзиратель скрылся, спросил у коллеги:
– Тит, нас уже сколько не кормили, а из тебя все лезет и лезет? Сколько его в тебе? И есть ли в тебе что-то, кроме него?
Тит беспокойно ерзал на камне, под ним в штанах таинственно хлюпало, чавкало, вокруг распространялся характерный аромат.
– То с испугу, – виновато пояснил он.
– Похоже, сильно тебя в детстве напугали, – с отвращением бросил Гриша, – раз ты до сих пор дерьмом истекаешь. Другие заикаться начинают, седеют, но у тебя все не как у людей.
Тит открыл рот, но не успел и слова сказать, поскольку низом опять зазвучала трещотка. Мужик привстал с камня, давая дорогу калу.
– Русским духом пахнет, – проворчал Гриша, с силой ударяя киянкой по долоту. От его заготовки отскочил солидный кусок и врезался Титу в лоб.
Гриша начал догадываться, что с его новым лучшим другом что-то не в порядке. Прежде он считал, что анальный беспредел является нормой здешней жизни, и холопы, лишенные нравственных ориентиров, пускают ветры и гадят в штаны когда им вздумается. К тому же святые старцы в своих проповедях никогда не называли подобные вещи греховными, надзиратели тоже этого не запрещали. А у холопов так: за что не бьют, то можно. Нельзя было почти все, и единственная свобода, которая оставалась бесправному крепостному люду, это свобода испражнения. Гриша даже думал одно время (то есть думал не он, это Ярославна выдвинула предположение), что неоправданно частое пускание ветров и наваливание в штаны даже в тех случаях, когда их можно было бы снять, обусловлены стремлением холопов реализовать свою свободу.
– Это как? – спросил тогда ее Гриша.
– Сам подумай, – предложила Ярославна.
Гриша уставился на нее с нескрываемой обидой. И откуда в девушке столько злобы? С виду, вроде бы, добрая, хорошая, но задеть норовит за самое больное. Подумай, говорит. Ведь знает же прекрасно, что в этом-то не силен, и всякий раз напоминает, словно издевается.
– Я в другой раз подумаю, – проворчал Гриша. – Сейчас сама скажи.
– Что такое свобода? – спросила Ярославна. Гриша открыл рот, но девушка, явно не рассчитывая услышать ничего путного, ответила сама. – Свобода, это спектр возможностей. Ты всегда свободен в рамках. Одни рамки объективны – например, ты не можешь летать, потому что это противоречит законам физики. Другие субъективны – всевозможные нормы морали и нравственности, возведенные в догмат, нормы законодательства и тому подобное. Чем меньше у человека свободы, тем интенсивнее он ее использует. А когда запрещено все, кроме пускания ветров, человек полностью отдается этому процессу. Для него это как глоток свободы.
– Знала бы ты, чем эта свобода пахнет, – покачал головой Гриша. – С одного глотка наизнанку выворачивает.
