– Ты не понимаешь, – осудила Гришу Ярославна. – Для них это не просто проявление бескультурья, это способ самореализации. Для тебя самоутверждение, это покупка крутой тачки и шикарной блондинки, а для них….
– Не сравнивай! – взорвался Гриша. – Не смей! Даже не думай упоминать рядом мою прекрасную мечту и кишечный газ! Все этот неправда. Выдумываешь, выдумываешь. Тит задницей гремит не потому, что так реализуется, а потому, что он свинья дикая.
– Пускание ветров есть важнейший элемент холопской культуры, – терпеливо объяснила Ярославна.
– Чего? Культуры? Ты сказала – культуры? Культура, это там театры разные, библиотеки, то да се. Вот это культура. Тит и культура – вещи несовместимые. В театрах никто ветры не пускает. И в библиотеках.
– Культура, это не только строго обозначенный набор атрибутов, это еще и сформировавшийся веками эталон образа жизни. Культура, это стандарт общения, человеческих взаимоотношений, стандарт во всех сферах жизнедеятельности. Кто отходит от этого стандарта, того называют некультурным. Как ты справедливо заметил, в театре нельзя портить воздух. А если ты туда придешь и сделаешь это, сделаешь громко, нагло, демонстративно, то это будет отступлением от норм поведения, то есть некультурным поступком. Хотя, сейчас такие театры, что в ответ на твою выходку могут прозвучать овации. Еще и гением признают. Ну а что касается Тита и остальных холопов, для них пускание ветров это норма, сформировавшаяся веками, это элемент их культуры, важный элемент. Это основа их культуры.
– Ты уж совсем-то их не опускай, – решил заступиться за холопов Гриша. – Говоришь так, будто они животные. Тит православный, в бога верует. Все же не пуком единым жив человек.
– Религия им навязана, – отмахнулась Ярославна. – Это то, что вдолбили им в головы. А свобода пука рождена в их среде, это их исконное детище. Тита можно убедить, что бога нет, если, конечно, очень постараться, но ты никогда не сможешь объяснить ему, почему нехорошо пускать ветры в лицо ближнего своего. Вера Тита лежит на поверхности, без постоянного обновления в виде проповедей святых старцев, она вскоре потеряет свою интенсивность и отойдет на второй план, а вот пук – это основа личности, и его не вытравишь. Пук, это зона внутренней свободы, которая иногда временно становится внешней. Пук Тита, это акция протеста против существующей действительности, это несанкционированный митинг несогласных с политикой угнетения и подавления. Яростный, громкий, зловонный пук – дерзкий вывозов несправедливости.
Вот как все это объяснила Ярославна. Объяснила умно и неожиданно, Гриша даже почти все понял. Понять-то понял, но смириться с этим не мог. Право Тита на самоопределение он не отрицал, но обонять его кишечные извержения был не согласен категорически.
– Жил не тужил, пока в штаны не наложил, – промямлил Тит, ладонью выгребая из закромов свое культурное наследие. – Важно оправился. Надобно удалить, дабы не слиплось, окаянное.
Что выгребал, то бросал куда попало. Капли летели на прочих камнетесов, но те и ухом не вели. Одному солидный комочек прилип к щеке, мужик провел ладонью по лицу, размазал, продолжил работу.
Глядя на все это культурное безобразие, Гриша начал сильно сомневаться в том, что слова Ярославны относятся к Титу. Возможно, они касались прочих холопов, но Тит определенно был особенный. Таких эпических засранцев еще мир не видывал.
Вновь появился надзиратель, обнаружил, что Тит, вместо работы, вычищает штаны, но вместо того, чтобы наказать лентяя, начал ржать. Даже подозвал своего товарища с соседнего участка. Оба, умирая со смеху, наблюдали за Титом, который забрасывал калом всех камнетесов.
В полдень на карьер прибыла телега. Двое грузчиков стали собирать готовые блоки, и стаскивать их наверх. Гриша к тому времени изготовил один блок, но весь такай корявый, что на него смотреть было больно. Тит тоже потрудился плодотворно – перевел на щебенку пять больших валунов, так ничего и не изваяв. Награждая его за самоотверженный труд дубиной по голове, надзиратель кричал:
– Надо блоки делать, дурак! Блоки! Понял ты?
– Знамо дело, – кивал Тит, но взгляд его был мутный и тупой. После восьмого удара из-под Тита посыпалось, и надзиратель, задыхаясь от смрада, убежал, так и не завершив курс повышения квалификации.
Поскольку никто не выработал норму, вместо обеда каждый получил физический выговор. Первых били камнетесов. Взялись весело, но Тит спас – обвалялся, и распугал экзекуторов смрадом. Те переключились на носильщиков. Налетели, пошли обрабатывать дубинками. Одному в пылу воспитательного процесса сломали шею. Пришел надзиратель с веревкой, к концу которой был привязан металлический крюк. Этим крюком зацепил еще живого каторжника под ребра, и поволок к яме – кормить собачек.
