Последними били ударников – тех бедолаг, что кололи монолит на пригодные для транспортировки валуны. Но перед телесным наказанием их выстроили в шеренгу, осмотрели, выдернули троих, самых дохлых и больных, и куда-то увели. Куда – Гриша догадывался. У холопа всего две дороги – или к рабочему месту, или на заслуженный отдых. Тех, что остались, обработали дубинами, и приказали трудиться усерднее.
Морщась от боли в спине, по которой недавно прошлась дубина надзирателя, Гриша взялся за работу. Носильщик притащил ему новый валун, Гриша с ненавистью посмотрел на огромный камень, поплевал на руки и пригорюнился. Рядом работал Тит – тупо долбил очередной камень, превращая его в щебенку. До мужика все никак не могло дойти, что камень нужно не просто уничтожить, но придать ему определенные очертания.
– Что за тормоз! – изумился Гриша, в голосе которого прозвучали и нотки зависти. Тит был дурак, но дурак выдающийся, феноменальный. Если бы за глупость давали награды, Тит бы ходил весь в орденах. А вот сам Гриша являлся серой посредственностью, и никакими талантами похвастать не мог. Делать умел все, и все одинаково плохо. Тит же другое дело. Он был талантливо глуп, а его кишечные газы по убийственной мощи вообще следовало приравнять к автоматическому огнестрельному оружию. Талант на таланте. Все же богата земля русская одаренными людьми.
Тит изо всех сил ударил киянкой по долоту, и развалил свой камень пополам.
– Эка оказия! – изумился он, тупо разглядывая две половинки валуна. Он поднял их, соединил вместе, но как только убрал руки, половинки опять легли отдельно.
– Несите следующий камень, – крикнул Гриша носильщикам. – У Тита работа в руках горит. Разошелся, не остановишь. Он вам за день норму по щебенке перевыполнит.
В этот момент к Грише подсел камнетес с частично вырванной рыжей бородой. Пристроившись рядом, он, стукая киянкой по долоту, спросил у Гриши:
– Сами из далече?
– Да нет, – зевая, ответил Гриша, – можно сказать – местные.
– А из-под какого барина?
– Из-под Орлова.
– Слыхал, – кивнул рыжий. – Люд глаголет – важный барин. Не лютует. К холопам доброту являет.
– Ага, – кивнул Гриша. – Еще какой добрый. По утрам холопов кофе с шоколадом поит, на обед каждому куру-гриль, на ужин гамбургер и баклажка пива. Ночью мужиков с бабами нарочно в одном сарае запирает, и строго наказывает греховными утехами наслаждаться. Работать вовсе не заставляет, наоборот, запретил это дело раз и навсегда. Иной раз и сам бы рад потрудится, ну, ты знаешь, по-нашему, по-холопски, так ведь нельзя. Запрет. Так вот и жили: днем спишь да жрешь, ночью на бабе елозишь.
– Неужто все так? – потрясенно выдохнул наивный каторжник.
– Да, – тоскливо протянул Гриша. – Так вот всю жизнь – ешь да спишь, ешь да спишь. Уже от безделья изнемогаешь, подойдешь, бывало, к барину, да скажешь: отец, сделай милость, разреши землицу перекопать. А он на тебя как посмотрит строго, да как гаркнет: не бывать этому! Ступай обратно, дерзкий. Велено бездельничать, вот и бездельничай.
– Пресвятая мать заступница! – выдохнул рыжебородый. – Да неужто и такое бывает?
– Это что, – пожал плечами Гриша. – Тита, вон того, вонючего, с бородой в говне, барин наш и вовсе братом называл. Поселил в своем доме, личные покои ему выделил. Угощал за столом, руку жал. Мечтал дочь свою, барыню Танечку, красавицу и умницу, за него выдать.
– Как? – ужаснулся рыжий каторжник. – Неужто дочь свою за холопа хотел отдать?
– Хотел? – усмехнулся Гриша. – Не хотел. Мечтал! На коленях Тита упрашивал.
– А он?
– А он уперся. Не хочу, и все тут. Насильно мил не будешь, все дела. Танечка перед ним и так, и сяк. Что ни ночь, она у него в покоях. Придет в потемках, разденется, ходит вокруг кровати, попой виляет, сиськами трясет, дескать, бери меня, пока горячая. А Тит даже не смотрит на нее. То есть, смотреть-то смотрит, но делать ничего не делает.
Каторжник размашисто перекрестился.
– Да разве бывает этакое диво? – пробормотал он.
– Бывает! – уверенно кивнул Гриша. – Ему Танечка даже денег предлагала, за интим. Тысячу рублей обещала дать вперед, еще две опосля.
– За такие деньжищи можно полсотни холопов купить, – простонал слушатель.
– Тит того стоит, – заверил Гриша. – Ты видишь, как он камень долбит. Но все равно не согласился. Даже за деньги. Не мила, говорит, и все тут. Для любимой себя бережет.
– Ночью видел, как он в грех рукоблудия впал, – заметил собеседник.
– Это он для поддержания формы, – пояснил Гриша. – Он, и на Танечку глядя, иногда впадал, но саму ее и близко не подпускал. Высоких моральных устоев человек.
– Почто же вы сбежали, коли такая благодать? – попытался выяснить рыжий каторжник.
– Да какая там благодать, – сплюнул Гриша. – Вот… тебя как звать?
– Игнат.
– Вот, Игнат, сам посуди: все вроде хорошо, все слава богу. И кормят вволю, и работать не надо, и баб чуть ли не силой покрывать заставляют. Про Тита и не заикаюсь, у того прижизненное сошествие в рай. В смысле – вознесение. Но все-таки что-то не то. Вот чего-то не хватает.
– Побоев? – рискнул предположить Игнат.
– Да нет, – отмахнулся Гриша. – Чего-то другого.
