– Работы адовой?
– И не работы.
– Голода?
– И не голода.
– Ну, я уж и не знаю, чего вам не хватало, – удивился Игнат.
– Свободы, – подсказал ему Гриша. – Ее-то и не хватало. Так и побежали к свободе, кто от чего: Тит от Танечки, я от достатка и сытости. И не жалеем об этом.
Снизив голос до шепота, Игнат спросил:
– А куда бежали? Не на Дон?
– Точно не знаю. А что там, на Дону?
– Ужель не слыхал?
– Нет, не слыхал. Телевизор в последнее время вообще некогда посмотреть, даже новости по радио послушать не получается. То одно, то другое. То по яйцам с ноги, то дубиной по горбу. Весь в делах. Надо же успеть все тумаки собрать, как бы кто не опередил. Так что там, на Дону? Выкладывай. Если что, мы с Титом туда рванем.
– На Дону воля, – совсем уже тихо поделился информацией Игнат. – Кто до Дона добежал, тот свободный человек.
– И что, обратно барину не воротят?
– С Дона выдачи нет.
Тут подал голос старый тощий камнетес, весь в морщинах и шрамах. Этого почетного труженика карьера звали Николой. На вид ему можно было дать все восемьдесят, потом подумать немного, и накинуть еще десятку. На самом деле ему было тридцать пять. По холопским меркам он считался долгожителем. Так вот, какое-то время Никола прислушивался к беседе, затем не выдержал и прокаркал:
– Все брехня!
Гриша и Игнат обратили взоры на умудренного опытом старца.
– Что ты хочешь этим сказать? – спросил Гриша. – Если имеешь конкретные претензии – обоснуй. Если нет, то за гнилой базар можно и ответить. Мы с Игнатом не посмотрим, что ты старый, больной, беззубый и тупой. Будешь выделываться, заставим рядом с Титом спать. В обнимку.
– Дело молвлю, – обиженно прогудел старец. – Нету никакой воли на Дону. Степь там дикая, да отряды охотников за головами, беглых холопов отлавливают. Каких назад за выкуп возвращают, каких в заморские земли продают.
– А как же холопская вольница? – простонал Игнат. – Как же казаки?
– Вот казаки беглых и ловят.
– Но ведь с Дона выдачи нет, – с надеждой повторил Игнат.
– С Дона только в одном случае выдачи нет, – сердито прошамкал Никола беззубым ртом. – Если ты в нем утопишься.
На Игната стало больно смотреть. Похоже, он жил одной только мечтой добежать до Дона, где воля, и откуда нет выдачи. Умом-то, может, и понимал, что никакой Дон ему не светит, что загнется он на этом карьере от голода или побоев, или же погибнет на арене. Но все же жила в душе беспочвенная, ни на чем не основанная надежда, та самая надежда, что живет в каждом сердце вопреки всему и вся. Глупая такая надежда, что вот, дескать, все это, что вокруг, вся эта серость, грязь, все это ничтожное безрадостное существование, все это временно. Это как болезнь, которую нужно просто перетерпеть. Ну а после нее обязательно начнется что-то другое, что-то хорошее и светлое, что-то такое, что не стыдно будет назвать жизнью. Жил Игнат верой в чудесный край, под названием Дон, о котором он, быть может, слышал всего один раз, да и то краем уха, а остальное уже сам себе нафантазировал. Жил, и надеялся на чудо. Вдруг да повернется все так, что окажется он в том краю, и хоть немножко, хоть чуточку, но поживет, как человек. Но тут пришел мерзкий Никола, и погубил его надежду. Горько и обидно стало Игнату, до слез обидно и горько. Покатились соленые слезы по его пыльным щекам, затряслись потрескавшиеся от зноя губы, печальными стали очи мутные. Глядя на все это, Гриша не выдержал, и сказал Николе:
– Фекальная куча, вот ты кто. Просили тебя разве рот открывать? И так уже зубов нет ни одного, а жизнь все равно ничему не научила.
– То правда! – зло огрызнулся Никола, однако видно было, что перетрусил.
– Кому она нужна, правда твоя? Тебе что, за каждую правду пряник обещали? Если бы я всем всегда правду говорил, меня бы еще в детском саду убили. У вас тут народ терпимее, сердечнее. Тебя, правдивого такого, сколько лет терпят.
– Ложь – грех! – каркнул Никола. – Святые старцы так учили.
– Да ты борзый, я смотрю, – начал заводиться Гриша. – Наезжаешь не по-детски. Здоровья много?
– Почто он так сказал? – всхлипывая, спрашивал Игнат у Гриши. – Почто сказал, что нет никакого Дона? Почто врет, ирод?
– Потому что он опух! – ответил Гриша. – Опух самым конкретным образом. Это он специально сказал, чтобы тебе хуже стало. Другим хуже, а ему в кайф. Слышь, Никола, жопа для прокола, ты попутал!
– Уймись! – трусливо чавкал губами Никола. – Уймись, говорю! Христом-богом тебя прошу. Надзирателей покличу.
Гриша в гневе отшвырнул киянку и долото, и поднялся во весь рост, расправляя плечи. Чтобы казаться еще страшнее, чем в паспорте, он широко расставил руки и ноги, втянул голову в плечи и оскалился.
– Напугать меня решил, да? – с вызовом спросил он. – Думаешь, у Гриши очко музыкальное, чуть что – играет?
– Спасите! – каркнул Никола. – Православные, заступитесь! Христом-богом прошу. Смертным боем бьют.
– Еще не бьют, – надвигаясь на него, поправил Гриша. – Только собираются.
Никола неуклюже вскочил на ноги, но Гриша уже был тут как тут. Он надвинулся на мужика, сверля его страшным взглядом, кулаки сжались, предвкушая потеху.
