– Слушайте, вы от меня многого хотите, – проговорил он, стараясь не выдать очередную шуточку, а то ведь могут и побить. – Я простой парень с окраины, без суицидальных наклонностей, и жизнь свою я ни за что отдавать не хочу. Это вам легко говорить, что готовы жизнь отдать. Вам сколько лет? Глубоко за шестьдесят? Пожили уже, можно и помереть без истерики. Или взять Ярославну. Ее я тоже понимаю. Не пьет, не курит, к сексу относится резко негативно. Неудивительно, что ей жизнь не мила. Но я не такой. Я хочу жить, притом на полную катушку, чтобы были крутые тачки, классные телки, много-много денег. У меня ведь ничего этого никогда не было. Вместо тачек на трамваях езжу, телки все третьего сорта, и это в лучшем случае, про деньги вообще молчу – зачем говорить о том, чего нет? Вы дайте мне все это, дайте пожить в удовольствие, а потом приходите ко мне лет через двадцать, и я с удовольствием отдам жизнь за что угодно. А зачем жить, когда всех телок уже покрыл, пиво в горло не льется, а от вида черной икры тошнит? Вот такая вот у меня гражданская позиция. Уж не обессудьте.
Старик и Ярославна переглянулись.
– Я же вам говорила – бесполезно, – пожала плечами девушка. – Гриша одержим исключительно животными потребностями. Нет смысла пытаться пробудить в нем чувство долга перед человечеством. Он на это скажет, что никому ничего не должен, а кому был должен, всем простил.
– Хорошо сказала, – одобрительно кивнул Гриша. – Моя школа. Приходи ко мне как-нибудь вечерком, займемся углубленным обучением. И прихвати побольше учебников с ароматом свежей клубники. Слушайте, если совещание окончено, можно я пойду отдыхать. Надо хоть пару часиков вздремнуть, я же не железный. Это вы за идею бездельничаете, а я свои деньги отрабатываю в поте лица. Да только за то, что мне приходится обонять Тита, вы меня должны озолотить.
– Ступайте, – кивнул старик. – Мы с вами еще продолжим этот разговор. Я не теряю надежды, что однажды вы поймете, что оказались здесь не случайно, и что на вас, как и на всех стрельцах, лежит огромная ответственность. Не от каждого человека зависит судьба человечества, не каждому дано сыграть ключевую роль в великой битве света и тьмы. Уверен, что однажды вы осознаете, кто вы и какая судьба вас ждет.
Выходя из кабинета, Гриша повернулся к Ярославне и весело прошептал:
– Вроде бы старый, а такой наивный! Небось, до сих пор в деда Мороза верит.
– Дать бы тебе! – сквозь зубы процедила Ярославна.
– Так дай! – воскликнул Гриша. – Хочешь – у меня. Хочешь – у тебя. Хочешь – прямо здесь, в коридоре, у всех на глазах…. Слушай, а ты не против, если мы все это на камеру снимем? Помнишь, старый говорил о том, что нельзя зарывать талант в землю. Пойдем, отроем его вместе?
– Мне все больше нравится идея о твоей принудительной кастрации, – проворчала Ярославна. – Уверена, тебе это пойдет на пользу.
– Ладно! Ладно! – испугался Гриша. – Я все понял! Не хочешь в кино сниматься – не снимайся. Но учти: одна вот тоже отказалась, и кончила в турецком борделе. Есть о чем задуматься.
Гришин расчет оказался верен. Точно так же, как сельские жители не различают в лицо живущую на их подворьях скотину, вроде кур, гусей и иной живности, так же и надзиратели не отличали одного холопа от другого. Выделялись только особо колоритные персоны, но таких уникумов было мало. Вся колоритность холопов заключалась, главным образом, в каких-либо физических увечьях, приобретенных в процессе добросовестного труда на барина. Ну а увечных холопов на этом свете не задерживали. Если полученная травма позволяла крепостному пахать с прежней интенсивностью, ему позволяли жить и приносить пользу обществу. Если же он частично утрачивал работоспособность, с ним не церемонились, и с почетом отправляли на заслуженный отдых. Что касалось полной потери трудоспособности, когда холоп получал очень серьезные увечья, его могли заподозрить в намеренной порче барского имущества, то есть себя. А за такие проделки легкая смерть не полагалась. Так что провожали на заслуженный отдых со всеми почестями, отрабатывая на еще живом теле технологию пыток. Отсюда вытекал вывод, что главным признаком жизни холопа являлась его способность трудиться. Если он мог пахать, он считался живым. Если нет, его вычеркивали из списков на довольствие, невзирая на наличие сердцебиения, пульса и дыхания.
