Когда закончился рабочий день (где-то в районе полуночи) холопы стали стекаться к спальному сараю. Дисциплина в этом имении была еще та. Походило на то, что кроме своей коллекции уникальных артефактов помещик больше вообще ничем не интересуется. У Орлова, по крайней мере, надзиратели не позволяли себе напиваться до отбоя холопской биомассы, и никогда не отлынивали от организации кормления подчиненных. Тут же все обстояло иначе. Надзиратели начали квасить еще засветло, вскоре к ним примкнули даже те, кто присматривал за работниками в поле. Оставшиеся без всякого контроля холопы вольны были делать все, что угодно. Могли запросто сбежать, могли, на худой конец, бросить кривые лопаты и просто отдохнуть. Но никто не бежал и не отлынивал от праведного труда. Бежать было некуда. Везде вокруг, на многие сотни верст, простиралась родимая сторонка, и в любой ее точке с холопами обращались одинаково хорошо. К тому же отсутствие у холопов информации об окружающем мире исключало всякую попытку побега. Ведь люди бегут не откуда-то, они бегут куда-то. Бегут к лучшей жизни, к сытой жизни, к жизни без каждодневных тумаков и зверских пыток за малейшую провинность. Чтобы бежать, нужно знать, куда и зачем ты бежишь. Нужно сопоставить то место, куда тебе так хочется, и то, в котором ты торчишь в данный момент, убедиться, что там, за лесами и горами, намного лучше, и только тогда на что-то решиться. Но у холопов не было таких «теплых рек», куда бы рвалась их душа, жаждая воли и счастья. Вместо этого у них был рай, но для того, чтобы попасть в рай, незачем было куда-то бежать. Напротив, беглые крепостные, смутьяны и нехристи, в рай как раз не попадали. Туда попадали смиренные и кроткие, услужливые и трудолюбивые, верные и не слишком прожорливые. Все убогие ресурсы холопского воображения уходили на то, чтобы дорисовывать картину счастливой загробной жизни мелкими подробностями. Иногда, правда, то тут, то там, какие-нибудь холопы, природой наделенные творческим умом, начинали сочинять сказки о таких далеких краях, где жить намного лучше. Так холоп Пантелей, крепостной помещика Ермолова рязанской губернии, стал смущать умы прочих холопов сказками об острове Буяне. Говорил он, между прочим, что на острове Буяне каждый холоп получает в день по большому тазику комбикорма. Более того, на острове Буяне холопов разрешено бить только плетью, а оглоблей, ломом и мешком с кирпичами нельзя. На острове Буяне холопы работают лишь от рассвета до заката, а ночью спят, никем не тревожимые, поскольку ночные порки там тоже под запретом. Завравшись окончательно, Пантелей стал уверять, что на острове Буяне мужики и бабы живут совместно, в одном бараке, который одновременно является брачным сараем, и греховными делами разрешается заниматься не только отобранным на племя производителям, но поголовно всем.
Вероятнее всего, что холоп Пантелей насочинял бы еще много всякого о своем чудном острове, если бы его слушатели вскоре не сдали фантазера надзирателям. Доносительство среди холопов было делом столь обычным, что никого не удивляло. Притом доносили друг на друга не ради выгоды (награда за это, как правило, не полагалась), а просто из банального страха. На Пантелея тоже донесли, сообщили, что он смущает православный люд речами коварными и безбожными, подбивает на бунт против бога и барина, еще кучу грехов ему приписали, и сказочник Пантелей жестоко поплатился за свое сочинительство. Пытали его три дня и три ночи. Планировали пытать месяц, но Пантелей и тут продемонстрировал свою испорченную натуру – взял и умер на четвертый день веселья.
Бежать было некуда, отлынивать от работы страшно (свои же сдадут), так что холопы пахали даже без надзора, притом без надзирателей они трудились усерднее, чем под их строгими очами. О том, что рабочий день окончен, узнали по Луне. Как только та очутилась точно у них над головами, холопы собрали инвентарь и пошлепали в свой барак.
Из казарм неслись пьяные крики, женский визг, звон бьющейся посуды. Тит, образцовый холоп, послушно поплелся вместе со всеми к бараку, но Гриша ухватил его руку и потащил за собой. Они спрятались у забора, отделяющего особняк барина от холопской вселенной, скрывшись за ржавым остовом автомобиля неизвестной марки.
– Выждем немного, – шепотом сообщил Гриша. – Засветло начали гудеть, долго не протянут. Четверых уже на руках вынесли и в сарае отсыпаться бросили.
Вдруг в казарме прогремел выстрел – его трудно было спутать с иными звуками. Затем раздался истошный женский крик, и из казармы выбежала голая, залита кровью, девчонка лет пятнадцати. Оступаясь, она помчалась мимо хозяйственных построек в сторону чистого поля, но тут на крыльце появились пьяные надзиратели, один из них поднял руку с пистолетом, долго боролся с внутренней качкой, и, наконец, выстрелил. Убитая наповал девчонка рухнула на землю.
