Труд есть священная обязанность всякого крепостного – так поучали святые старцы. А имперские ученые даже высчитали средний ресурс одного холопского организма в килоджоулях энергии. При этом не уточнялось, как именно будет потрачена эта энергия, главная задача заключалась в том, чтобы выдавить ее всю до капли прежде, чем холоп умрет. Тут же, очень кстати, пришелся закон сохранения энергии, согласно которому холоп обязан был за свою жизнь отдать всю энергию, и не унести с собой ни джоуля в могилу, дабы не нарушился баланс мироздания. Все это околонаучное обоснование жестокой и бессмысленной эксплуатации холопа человеком носило громкое название «Теория сохранения энергетического равновесия». В рамках этой теории возникло понятие КБД, то есть коэффициент бесполезного действия. Было доказано, что чем бессмысленнее и глупее работа, порученная холопам, тем больше энергии они затратят на ее совершение. При этом ненужность и неизбежность выполняемой работы благотворно сказывались на ускорении процесса атрофии определенных участков головного мозга. Так, например, у холопов, в течение года занимавшихся перевозкой навоза с одного места на другое и обратно, наблюдались отрадные признаки умственной деградации и постепенный переход на рефлекторное существование. Когда эксперимент продолжался слишком долго, холопы иногда возвращались к своей исконной сути: бегали на четвереньках, лаяли на людей, задирали ногу и метили деревья. Правило гласило: чем меньше труд человека имеет отношение к непосредственной добыче пропитания, тем больше нарушаются формировавшиеся тысячелетиями причинно-следственные связи. Если труд теряет свой истинный смысл, заключающийся в добыче пропитания, он приобретает черты религиозного обряда, где все основано не на понимании сути процесса, а на слепой вере. В случае холопов это правило доводилось до абсурда, так что никто из крепостных даже подумать не мог, что он сам, своим трудом, может обеспечить себя всем необходимым. Труд и кормежка никак не связывались друг с другом в холопском уме. Корм даровал барин, только в его власти было насытить холопов. В то же время труд являлся для крепостных чем-то вроде акта самопожертвования, религиозной мистерией, лишенной практического обоснования. По этой причине холопам было совершенно безразлично, на что тратить свою энергию – на созидание, или на никому не нужное рытье ям или перетаскивание навоза. Они даже не видели разницы между полезным и бесполезным трудом, да и не могли ее увидеть, потому что труд для них был актом мистическим, а не практическим. Гордились они не результатами своих усилий, а степенью усталости или полученными травмами. К тому же, холопы больше заботились о загробной жизни, чем о земном существовании. Каждый из них твердо верил, что после смерти попадет в рай, где его ждет вечное блаженство. На фоне грядущей вечности, полной радости и счастья, краткий миг земного ада мало что значил. В силу убожества внутреннего мира холопы редко пытались представить себе рай (это даже считалось кощунством, ибо не способно жалкое человеческое воображение нарисовать себе картину райских кущ), но все почему-то были убеждены, что там очень много турнепса и комбикорма. Иногда, впрочем, в головах у холопов рождались каверзные вопросы, полные детской наивности и прямоты, и потому особенно неудобные, но такие шибко любопытные после первой же исповеди куда-то исчезали, и больше их никто не видел.
Холопы верили в загробное блаженство и в нормальность своей скотской жизни. Надзиратели верили, что тоже поступают по законам божьим, калеча и убивая людей, поскольку так заведено всевышним. Все были очень верующими, и на их вере держался ад на земле. Гриша яростно корил себя за то, что так долго не мог понять этих простых вещей. А ведь Ярославна давно предупреждала его, что в этом мире у него будет ощутимое преимущество перед автохтонами. Дело было даже не в уме, а в его свободе от тех аксиом, что считались незыблемыми в этой ветви пространственно-временного континуума.
До самого вечера они с Титом успешно маскировались под образцовых холопов. Тит так качественно вжился в роль, что к заходу солнца сам поверил, что прожил в этом имении всю жизнь. Гришу немного беспокоил придурковатый напарник, но Тит держался молодцом. По крайней мере, он не кидался к надзирателям, с намерением сдать и себя и друга-грешника, и тем самым очистить душу. Гриша строго-настрого запретил Титу подобные вещи, и намекнул, что это личная просьба святого Игната. Отказать святому Тит не мог.
