Сам он подналег на хлеб и яблоко, картофелину нарезал тонкими ломтиками и пожарил на свечке. Тит сидел в углу и с наслаждением мусолил стельку.
– А кто спасибо скажет? – возмутился Гриша. – Принимаешь все как должное! Эй, животное, я к тебе обращаюсь.
Тит вытащил стельку изо рта и уставился на собеседника глупыми глазами.
– Ты должен мне ноги целовать! – заявил Гриша. – И не только за стельку. Я из тебя человека сделал. Тупого, вонючего, грязного, но человека. Где бы ты был, если бы не я?
И вновь Тит затруднился ответить на поставленный вопрос. Гриша ему подсказал:
– Там же, где был до этого всю свою жизнь. Таскал бы сейчас навоз в ладошках, получал бы по горбу оглоблей. А теперь ты как барин живешь. За голой Танечкой в замочную скважину подглядывал. И все благодаря мне. Хоть бы раз спасибо сказал.
Тит положил стельку на землю, на коленях подполз к Грише, и выпалил, глотая слезы:
– Позволь длани облобызаю!
– Чего? – успел спросить Гриша, но Тит уже схватил его руки своими клешнями, и пошел слюнявить их в порыве благодарности. Не на это намекал Гриша, совсем не на это. Он хотел установить культ собственной личности, заставить Тита себе кланяться, называть барином, а вместо этого был подвергнут омерзительной процедуре физического воздействия. Теми же губами, какими совсем недавно Тит ласкал унитаз, он целовал и руки благодетеля. Из пасти Тита с каждым выдохом вырывался жуткий смрад, слюни были желтые и пенились. Едва сдерживая тошноту, Гриша ногой оттолкнул напарника, и с омерзением уставился на свои ладони, все покрытые отвратительной слизью.
– Позволь ступни облобызаю! – опять полез Тит.
– Нет! – закричал Гриша. – Хватит уже. Я убедился, что ты тошнотворен во всех своих проявлениях. Даже от твоего «спасибо» с души воротит. Пойдем лучше в гости сходим.
– За барыней пойдем смотреть? – оживился Тит.
– Хорошего понемногу. Заглянем к Герасиму. Очень хочу его проведать.
Гриша видел, что после акта стерилизации мычащего Герасима связали прочной веревкой, затащили в его сарай и бросили на пол – выздоравливать и набираться сил. Гриша никогда не упускал возможности поиздеваться над тем, кто физически не может дать сдачи (его малолетний сосед по подъезду мог бы это подтвердить), ну а к Герасиму у него имелись личные счеты.
Надзиратель, совершавший очередной обход, медленно прошелся по двору, помочился в цветник с розами, и, насвистывая, направился к казармам. Гриша уже приблизительно знал интервал обходов, так что часа два свободы у них с Титом было.
Вышли из коморки, наслаждаясь ночной прохладой и тишиной. Днем в имении постоянно было шумно: творилась суета, все бегали, что-то таскали, что-то копали. Свистели кнуты надзирателей, как пушки гремели холопские зады, извергая смрадный газ. Но ночью все это беспорядочное и бессмысленное движение приостанавливалось, холопов загоняли в сараи, надзиратели уходили в казарму. Господа укладывались спать на белоснежное постельное белье, сытые и довольные всем. Перед сном они неизменно молились. Гриша понимал их. Господам было за что благодарить всевышнего. Но вот зачем и Тит по вечерам постоянно стоит перед иконкой и рассыпается в благодарностях, этого понять было невозможно. За что он благодарил бога? За то, что надзиратели сегодня ударили доской и по спине, а не ломом и по голове? Или за особенно удавшиеся помои, вкусные и полезные?
Ночную идиллическую тишину нарушали только истошные крики, несущиеся со стороны воспитательного сарая. На сегодняшнем консилиуме заплечных дел мастеров, надзиратели, долго совещавшись, приняли решение удвоить объем получаемых пациентом пыток, то есть организовать ночную смену садистов. Прежде Яшку пытали двенадцать часов в сутки, теперь двадцать четыре.
– Слышишь? – спросил Гриша, расплываясь в улыбке чистого злорадства.
– Яшка голосит, – равнодушно ответил Тит. – Поделом ему, грешнику. Нешто можно храм господний испражнениями осквернять! За такое кощунство страдать и страдать. Тяжек грех, тяжко и искупление.
– Это да, – кивнул Гриша, удивляясь забывчивости Тита, который уже не помнил, кто на самом деле осквернил церковь отправлением большой нужды. – Яшка заслужил.
Тут его монотонный вой резко оборвался, и Яшка пронзительно закричал тонким голоском:
– Помилуйте мя грешного! Мочи нет. Не сдюжу более!
В ответ прозвучал громкий возмущенный голос надзирателя:
– Заткнись, скотина! Не сдюжит он. Десять веников сдюжил, а одиннадцатый не сдюжит? Ну-ка Андрюха, намыль еще один веник. Сейчас проверим, сдюжит или не сдюжит.
Вслед за этим тишину разорвал страшный визг Яшки.
– Сдюжил, – констатировал Гриша, а Тит возвел очи к звездному небу и перекрестился.
– Сдюжил! – донесся из воспитательного сарая радостный крик палачей. – А врал, что не сдюжит. Ну-ка Андрюха, прижги ему пяточки паяльником, он, похоже, сомлел. А я пока двенадцатый веник намылю. Двенадцать важно будет, по числу апостолов. Или не мылить, так затолкаем?
– О-о… – прозвучал предсмертный стон Яшки.
Гриша, у которого от улыбки едва не рвалось лицо, повернулся к Титу и сказал:
