– Сдается мне, что анальная девственность бывшего лакея потеряна безвозвратно. Двенадцать, говорит, по числу апостолов. Юморист! А деву Марию забыли? Что же, за нее и веник не засунуть? Обидится. И за Иосифа плотника.
– И за Марию Магдалину, непорочную деву, – подсказал Тит.
– Непорочную? – с сомнением произнес Гриша. – Она, если не ошибаюсь, проституткой была. Потом, правда, встала на путь исправления, но вряд ли ей от этого девственность возвратилась.
Яшка заорал громко и страшно – двенадцатый веник занял свое почетное место в его заднем проходе.
– Сейчас тоже такие Магдалины есть, – рассуждал Гриша. – По-молодости едут в Москву, клиентов на обочинах обслуживают, а потом через два-три года, если от наркотиков не загнутся, возвращаются в свои городки и начинают косить под порядочных. Я одну такую знал – одноклассница бывшая. Год в Москве карьеру делала. Вернулась с пятью зубами – остальные драчливые клиенты выбили. Всем врала, что работала домработницей у олигарха, но подруга, с которой они вместе ездили, ее сдала. Вот у подруги почти все зубы целые остались, даже кое-что лишнее прибавилось. СПИД называется. Все же не задаром съездила. Дома-то СПИД не такой, как в столице. В Москве все лучше.
– Девы непорочные всегда были и будут, – торжественно произнес Тит. – Великий подвиг совершают, соблазны плотские стороной обходят, дни и ночи молитвам посвящают.
Тут из воспитательного сарая раздался полный восторга голос палача:
– Двенадцать вошло, отчего и тринадцатому не войти?
– Апостолы-то кончились, – заметил помощник Андрей. – В честь кого тринадцатый пойдет?
– А мы ему за папу сунем. За римского.
– Пошли к Герасиму, – сказал Гриша. – Это надолго.
Они двинулись вдоль стены, дабы не быть случайно замеченными из окон. Ночную тишину разбил на осколки нечеловеческий крик.
– Вот и папа римский к апостолам присоединился, – усмехнулся Гриша. – Следующим кто будет – мама Тереза?
Дверь в сарайчик Герасима была приоткрыта. Лунный свет, просачиваясь внутрь, освещал могучую фигуру богатыря, увязанного веревками с головы до ног.
– Герасим? – тихо позвал Гриша. Тот заворочался и тревожно замычал.
– Отзовись, Герасим, – просил Гриша. – Скажи хоть слово. Я пришел тебе привет передать от прачек. Прощальный. Вдоволь ты натешился, истукан, пора и ответ держать. Большая вина на тебе.
Гриша считал всех, чье достоинство превосходило его габаритами, своими заклятыми врагами, не имеющими права на существование.
– Такие, как ты, половые гиганты, разбалуют телок, потом им меньше, чем у коня, не подавай, – сердито бросил Гриша, и, вооружившись прислоненной к стене сарая палкой, ударил Герасима по голове. – Жил бы себе скромно, целомудренно, и все было бы хорошо. И в штанах все было бы на месте, и Муму не погибла бы такой страшной смертью. Но ты же скотина! Наглая, подлая, на других наплевавшая. Тебе одной-двух девок мало было, ты все имение передрал. Вот бог тебя, развратника, и наказал.
– У, ирод грешный! – злобно ругнулся Тит и пнул тушу Герасима ногой. – Супротив бога пошел, супротив заповедей его? Поделом тебе и кара, нехристь! Бог справедлив. Все видит. От него не утаишь злых дел. Виновного карает, невинного милует.
Гриша вспомнил подставленного Яшку и доведенного до кастрации Герасима, вспомнил, кто так талантливо подвел обоих холопов под монастырь, и сказал:
– Бог, может, и справедливый, но очень наивный.
Примерно час друзья издевались над Герасимом. Гриша в основном докучал едкими словами, Тит, поскольку красноречием не владел, компенсировал его отсутствие благими делами. По совету Гриши он справил на связанного Герасима все свои нужды, бил его палкой, плевался, грозился сбегать за косой вострой и довершить божий суд. Гриша, наблюдая за расправой, мерзким голосом пел шлягер собственного сочинения:
– Были у Герасима шарики мохнатые,
Стали у Герасима штанишки пустоватые.
Ой, люли, люли, люли,
Куда яички упорхнули?
Увязанный по рукам и ногам Герасим не мог даже толком шелохнуться. Пережив утрату любимой собачки и кастрацию, он и ночью не изведал покоя, оказавшись в лапах мучителей. Тит бил его, Гриша терзал морально, продолжая упражняться в вокале:
– Не ходите девки замуж за Гераську молодца,
Потому что у Гераськи ни яичек, ни конца.
Тили, тили, тили бом,
Стал Гераська кастратом.
На исходе садистского часа Гриша и Тит направились обратно, дабы не нарваться на патруль надзирателей. Подходя к своей коморке, они услышали звучащие из воспитательного сарая радостные крики.
– Андрюха, на рекорд идем! – кричал главный палач. – Еще парочку веников затолкаем, и главный приз ассоциации работников контрольно-воспитательной сферы наш.
– Влезут ли? – усомнился Андрюха.
– Обижаешь! Захочу – еще пять влезут. Ты беги за фотоаппаратом, у Генки есть. Он его в том месяце в городе на холопские скальпы выменял. Надо рекорд на пленку зафиксировать.
Тит зашел в коморку, Гриша какое-то время стоял и слушал. Первый веник вошел относительно легко, а вот с рекордным надзиратели намучались. Яшка давно охрип, и теперь не орал, а рычал.
