Дождь и ночь над Кинсейлом преображались в нечто иное: с востока, окутанного серой мглой, катилась новая туча, сверкавшая ярче молний. Сонмище сидов стремилось на поле битвы: всадники на конях-скелетах, мужи и девы с волосами, летящими по ветру, воители, потрясающие оружием. Ирландские керны на службе у англичан запрокинули к небу лица — белые пятна среди темных английских макушек, упрямо рвущихся вперед, — и испустили вопль ужаса и безумного восторга: они поняли, что происходит. Хью О’Нил шарил глазами по небу, убеждаясь, что облачные создания растут и прибывают в числе: вот она, Дикая Охота, о которой слепой поэт О’Махон говорил, что ее можно призвать песней! О’Нил уже различал их бронзовые топоры и блестящие щиты, замечал железные браслеты на ногах их коней. Рты всадников были разинуты в крике, и крик этот был как ветер, затерявшийся в лабиринте горных пещер. Подымаясь и опадая, воинство сидов клубилось в воздухе, приближалось к земле и снова взмывало ввысь.
Вихрь воздушных созданий набрал силу и засиял ярче — казалось, он светится собственным светом; облачные фигуры преображались, меняя обличья: дева, муж, зверь, божество... Ветер подхватил их и подбросил выше; они устремились обратно, пытаясь перебороть его. Но ни один всадник так и не коснулся земли.
Это было им не под силу.
Они могли посеять панику среди тех немногих в рядах противника, кто был способен их воспринять; и эти немногие запомнят их навсегда и будут всегда бояться их возвращения. Но в остальном они были безобидны. Глядя в небеса, продуваемые безустальным ветром, Хью О’Нил понял все: у этих созданий нет подлинной силы, нет никакой власти. Их оружие — дым, их боевой клич — могильное безмолвие. Сквозь серую мглу на востоке пробились первые лучи зари, и Охота начала таять, рваться клочьями. Кони и всадники расплывались бесформенными кляксами, обращались в ничто. Вновь становились тем, чем и были всегда, — ничем.
А ирландское войско уже повернуло вспять под натиском англичан, спасаясь от острых пик и мушкетных залпов, от неудержимо катящейся на них волны этих черных набычившихся голов. Ирландцы бежали, бросая оружие, топча своих мертвецов и тех живых, кто не устоял на ногах. Битва кончилась, не начавшись. На все про все хватило часа с небольшим.
В тот день на берегу Стридах, когда Инин наконец смогла подняться с каменистого песка, Сорли с ее ребенком давно уже скрылся из виду. Она огляделась по сторонам: не заметил ли ее с ним кто-то из деревенских? Похоже, что нет; в такой час на берегу почти всегда было пусто; лишь несколько женщин, кутаясь в черные шали, дожидались своих мужей-рыбаков, но эти глядели только перед собой, на море. Подумав немного, Инин подобрала кошелек, который он ей оставил, — из какой-то странной, необычно гладкой кожи. Внутри перекатывались монеты. Инин добралась до деревни и пошла дальше, по улицам. Встречные, местные женщины, смотрели на нее молча; она знала, что они смотрят, но продолжала идти, не глядя на них, но и не шарахаясь от взглядов. Ни одна из дверей, мимо которых она проходила, не открылась, но Инин было все равно.
Вот и старая церковь, где похоронили ее отца и где — без торжества, без радости — случилась ее лживая свадьба... Инин привыкла думать, что ее история не так уж печальна и необычна, но и в этом она лгала себе: когда она пришла сюда со своей историей — с
Ну что за глупости!
