Поэтому О’Нил продолжал тянуть время. Это будет последняя битва, которая положит конец эпохе. Мир никогда уже не станет прежним, и граф это знал, хотя никто не говорил ему прямо и не давал понять, что с того дня или с утра, которое наступит после ночи сражения, все вывернется наизнанку: высокое станет низким, левое — правым, ложное — истинным. Он словно держал в руках поводки огромных черных псов, рвущихся на волю; в его власти было спустить их с привязи, и он знал, что тогда в охоту вступят и другие — те другие, кого нельзя называть. Но до той поры — пока не взойдет та звезда, под которой не останется места ни для чего, кроме крика «в атаку!», — он будет ждать. Он может себе это позволить.
Позже его будут годами проклинать за нерешительность; скажут, что это по его вине все пропало: мол, он сам не знал, на чьей он стороне, и все никак не мог собраться с духом. Агила писал ему, умоляя поторопиться, и Красный Хью все твердил: пора, пора начинать! Но Хью О’Нил знал настоящую причину, по которой он медлил — знал тогда и не забыл после, — и этой причины не было среди тех, которые называли его друзья и враги. Причиной был тот осколок кремня, который по-прежнему лежал у него в кармане, кочуя из куртки в куртку вот уже сорок лет. На помощь ему могли прийти такие силы, с которыми англичанам не совладать, и все дело было в том, придут они или нет.
Настала ночь зимнего солнцестояния — Геври, середина зимы, но с севера как будто катилась летняя гроза. Подул резкий ветер. Уходящий день подсвечивал черные тучи, что клубились в небесах, точно мохнатые звери, затеявшие озорную возню. Люди Красного Хью собрались вокруг графа: всадники готовились сами и готовили своих коней к броску на английский лагерь, от которого их отделяло всего мили две. Граф разыскал среди них самого Хью, положил руку ему на плечо. Красный Хью обернулся и прочел по лицу дяди все, что хотел узнать.
— Мы поведем! — крикнул он, перекрывая голосом раскат грома. — Следуйте за нами как можно ближе!
Конники потекли рекой через равнину — словно призраки, выбеленные вспышкой молнии. Провожая их взглядом и сдерживая собственного беспокойного коня, О’Нил крикнул, чтобы к нему подъехали капитаны, мунстерские и ольстерские — все, кто присоединился к его войску со своими людьми, каждый по своим причинам. Когда они приблизились, граф вскинул руку, показывая, что надо подождать еще. Вернулись разведчики: навстречу им двигалось множество солдат, конных и пеших, а под какими знаменами — этого они в темноте не разобрали. Маунтджой! Наконец-то! Черные тучи в небе боролись с белыми, словно споря, которые из них доберутся первыми к началу битвы. Но это были не настоящие тучи, не те, что слеплены из воздуха и воды. О’Нил это понял, и сердце его подпрыгнуло в груди. Он вынул кремень из левой перчатки, в которой тот был спрятан. И перед его мысленным взором словно затрепетали страницы книги, стремительно перелистывающейся от прошлого к настоящему: он вспомнил ту ночь, в которую получил этот осколок кремня; он снова увидел, будто въяве, хоть и за пеленой минувших лет, призрачного князя, который велел вручить ему дар; увидел бледное воинство, вытекавшее из рата в тот день, когда бард О’Махон упокоился на дне озера Лох-Ней. Он ощутил страшный холод, заключенный в этом камне, подарке лепрекона, — и холод был силой, которая сейчас впиталась в его ладонь до самых костей и потекла выше, через запястье и локоть — к плечу; и, как священник поднимает освященную облатку на мессе, Хью О’Нил поднял этот камень правой рукой, на которой не было перчатки. Он воззвал к
И они пришли.
Из Круахана, города на равнине, жилища Мейв; из Эмайн-Махи, столицы королей Улада; из Дун-Эйлин[109], Туллахога и Тары; из Ньюгрейнджа, где солнце зимнего солнцеворота год за годом пробиралось внутрь, пытаясь разбудить спящих; из гробниц и святых холмов, больших и малых, поднимался и возносился в воздух, оставив свои пиры и битвы, Подземный народ: они услышали зов и теперь отвечали.
