Кремень и зеркало полностью

— Наверно, слепому проще, — усмехнулся Красный Хью.

— Странно, что у ваших милостей нет глаз, чтобы увидеть все самим, — пробормотал старик.

— Мы увидели, что здесь ничего нет. И никого.

Обогнув груду развалин, друзья вернулись к камню, где, нетерпеливо помахивая хвостами, стояли кони.

— И все же они ждут, — мягко возразил старик из рата. — Они здесь.

— Даже если так, — сказал Красный Хью, — друзья ли они нам?

Старик пожевал губами, помолчал.

— Они и сильны, и бессильны, — промолвил он наконец. — Они наводят ужас на смельчаков и даруют отвагу робким. Они непобедимы, но и победить никого не могут.

— Но они — за нас?

— Они — не единый народ. Много их, разных и повсюду, и не все из них — за вас или вообще хоть за кого-то.

С легким смехом Магуайр запустил руку в сумку и выудил несколько монет, а слепец тотчас потянулся за ними, хотя стоял лицом в другую сторону. Затем он ощупал монеты, будто пересчитывая, и сунул куда-то в недра плаща. Лис и Пес молча сели на коней и повернули прочь. Пока они ехали вниз по склону, слепец улыбался.

Те, кто ждал, ощутили, что живые подходили к ним близко, но снова ушли. Они даже коснулись этих живых в темноте, но остались неузнанными; да и как их могли узнать эти молодые господа, эти верные католики, отказавшиеся смотреть и видеть, эти воители, не доверявшие никому и ничему, кроме своего меча, коня и друга?

Те, кто ждал, пытались поговорить с ними — на тихом языке ветвей, шуршащих на ветру, и листьев, облетающих под ветром. Но их не услышали. Они знали, что прольется кровь, и говорили об этом как могли: вместо слов у них были цветы ползучей мари, блонаган дерг, уже пятнавшие траву алыми звездами. Речи их, безустальные и беззвучные, были о тех героях, которые не подвели, и о тех, кто еще ступает по этой земле, и о Верховном Короле, которому суждено вернуться. Со следующим оборотом солнца, которого они уже не увидят, развалины Круахана снова покроются марью, алой, как кровь захватчиков. Они все говорили и говорили, но никто их не услышал, и они вновь погрузились в сон.

Двое живых вернулись на поле битвы, к мертвым лошадям и сломанным копьям, уже на закате, а с началом нового дня выступили на север, ведя за собой уцелевших бойцов.

Этот год, последний перед тем, как мир перевернулся вверх тормашками, выдался нестерпимо прекрасным. Хью и прежде каждое лето объезжал свои владения, отдыхал в шатре или шалаше, сплетенном из ветвей и цветов, помаленьку охотился, понемногу рыбачил, но большею частью принимал союзников и мужчин, мальчиков и женщин из своих септов, неизменно возлагая руки на головы детей. То же самое было и в этом году, но вся природа, вся жизнь как будто застыла в неподвижности: над всеми островами, от Шотландии и Уэльса до Мунстера и Северной Франции, царило глубокое, сухое, пламенеющее золотом лето — даже на севере Ирландии, где так часто идут дожди. С мая до октября люди проводили дни и ночи под открытым небом, спали под деревьями и в траве; парни искали любви девиц, а порой и девицы добивались парней; казалось, весь мир вернулся во времена Верховных Королей, великих героев и влюбленных.

Хью ехал вместе с Мейбл и ее верной Ниав. Вдоль сверкающих на солнце притоков реки Банн он проезжал те места, что были памятны ему с юных лет, еще с тех времен, когда процессию возглавлял Турлох Линьях. Он помнил, что одни тогда ехали верхом, в коронах из цветов и листьев; другие вели дойных коров, чтобы в дороге не переводилось молоко. Вол тащил повозку с припасами и малыми детьми, а за повозкой брели две мясные коровы; потом их забивали и жарили мясо на костре.

Хью захватил с собой пару старых самострелов, решив, что Мейбл они позабавят. Длинные палки, к которым луки крепились бечевой, были не стальные, а из прочного дерева. На одном самостреле имелся ворот; тетиву другого — толстую, из просоленной кожи — приходилось натягивать до зацепа вручную, и Хью взял его себе. Пока керны разбивали лагерь, они с Мейбл развлекались, стреляя по мишеням и смеясь над промахами. Хью смотрел ей в глаза и видел в них летнюю радость: казалось, прежний, старый и холодный дом в Ньюри забыт навсегда. Хью знал, что это не так; Мейбл часто печалилась, погружаясь в угрюмое молчание, которое, в свой черед, глубоко огорчало его самого. Но здесь, среди арфистов и прыгающих лососей, не было места печалям.

Когда они доехали до старого форта в Каслроу, Хью решил там и заночевать: Мейбл, рассудил он, соскучилась по настоящей кровати. Правда, еще неизвестно, на чем приятнее было спать: на той ветхой рухляди, что сыскалась в старом замке, или по-простому, на травке. Зато наутро они отстояли мессу в часовне, а затем во дворе накрыли столы на ко́злах и устроили воскресное пиршество.

— Что это за печальный человек на тебя таращится? — шепотом спросила Мейбл.

— Какой-то кузен, — обронил он, едва взглянув, и продолжал жевать.