Позже Мейбл заметила, что Хью и человек, который был у него брегоном, стоят рядом с этим печальным кузеном, а тот им что-то втолковывает — пылко и даже, пожалуй, с отчаянием. Потом все трое ушли в замок, а двое мужчин из клана О’Хейганов — то ли телохранителей, то ли ратников (сколько Хью ни объяснял ей, Мейбл никак не могла запомнить, кто из них какую службу несет) — встали у двери.
Она подозвала Ниав, и остаток утра они провели среди женщин, любуясь младенцами и детишками постарше. Мейбл гладила чужих малышей, улыбаясь и в то же время едва не плача; опускалась на колени, чтобы посмотреть, как женщины ткут на маленьких ручных станках, которые нетрудно было нести с собой; Ниав переводила ей, о чем они говорят. Одна из женщин пела и наигрывала на инструменте, какого Мейбл раньше не видела, — вроде маленькой лиры. «Омываю лицо мое девятью лучами солнца, — пела она, — как Мария омыла Сына своего густым молоком»[92]. Все опускали глаза перед Мейбл — правда, лишь на мгновение; улыбались ей тоже мельком. Одна старуха, сидевшая на корточках, схватила ее за юбку и поцеловала подол, а после подняла длинную, сухую руку, коснулась ее живота и что-то пробормотала. «Я останусь с ними», — сказала ей Ниав по-ирландски. Мейбл погладила ее по щеке и пошла дальше.
Когда миновал полдень, она вернулась к той двери, твердо намереваясь войти и вызволить мужа. Но Хью вышел сам, и с ним — брегон и тот печальный человек, хотя теперь уже не столько печальный, сколько вконец отчаявшийся. Она услышала, как он сказал по-ирландски: «Что ж, милорд, Господь с вами». Хью мрачно посмотрел на него и буркнул: «Господь еще до вечера покажет, что Он не с тобой». Те же О’Хейганы, которые сторожили дверь, встали от него по бокам, и было видно, что человек перепуган до смерти. Хью пошел от них прочь, а потом заметил Мейбл и остановился, нахмурив брови. Он явно не ожидал встретить ее здесь и был от этой встречи не в восторге.
Однако он взял ее за руку, и лицо его тут же просветлело.
— Дальше поплывем на лодке вверх по реке, — сказал он. — Может статься, встретим речную жену. Если повезет, она выйдет из дома, и мы ее увидим.
— Кто это? И где ее дом?
— Дом у нее в реке, под водой. И в этой реке, и во всех остальных. Показывается она нечасто. Но приносит радость тому, кому все-таки покажется.
Мейбл понимала, что он просто шутит: ведь она давно уже не дитя, чтобы верить в сказки.
— Это дух плодородия, — добавил Хью. — Благодаря ей плодоносит земля и рождаются дети. Будем надеяться, что она тебя коснется.
Мейбл отпрянула в ужасе, но Хью лишь рассмеялся и обнял ее.
— Лучше уж она, чем Морриган, ее сестрица, — прошептал он ей на ухо. — Великая ворона, матерь войны и убийств.
И опять рассмеялся.
Эту большую деревянную лодку Мейбл заметила еще раньше — та стояла на причале у ступеней, ведущих к воде. Старик-лодочник и молодой парень — должно быть, его сын — при виде графа с женой замахали руками: мол, забирайтесь, садитесь. У Хью был с собой самострел; усевшись в лодку, он положил его на колени; лодочники взялись за весла, а следом за ними тронулась другая лодка, поменьше. Разморенная жарой и убаюканная мягким плеском весел, Мейбл ненадолго задремала, а когда вновь открыла глаза, то увидела, как Хью достает из колчана болт со стальным наконечником. Оттуда же он вынул уголек и написал им на одной стороне лопасти имя Мейбл, а на другой нарисовал раскрытую ладонь — знак О’Нилов и Ольстера.
— Она должна быть красной, — сказал он, — но краски нет.
— Проколи палец, — посоветовала Мейбл, — и окрась кровью.
Несколько секунд Хью молча смотрел на нее; на лице его отразилось какое-то чувство, но Мейбл так и не поняла, какое. Все еще глядя ей в глаза, он промолвил:
— Вот уж чего-чего, а крови скоро будет предостаточно. Хватит раскрасить весь мир.
Он натянул сыромятную тетиву, зацепил ее за крюк, приладил болт и поднял самострел, озираясь в поисках достойной мишени. На берегу виднелась рощица; казалось, будто стройные деревца движутся и пляшут, меняясь местами, хотя на самом деле, конечно же, двигалась лодка. В ветвях порхали две птахи — яркая и серая, самец и самка; издалека было не понять, что это за птицы. Хью поднял самострел на уровень глаз, прицелился, как из мушкета, и дернул за рычаг, спуская тетиву. Щелчок рычага и звон тетивы слились в один причудливый звук со свистом болта, устремившегося к цели; Хью и Мейбл следили за его полетом, но болт просто исчез между деревьями. Птицы спрятались.
— Объявляю награду любому, кто вернет мне этот болт, — будь то мужчина, ребенок или женщина! — крикнул Хью.
В Портгленоне, в пяти милях от Каслроу, для них уже сложили шалаш; в сухом, душном воздухе пахло костровым дымом и мясом, зажаренным до угольков. Когда Мейбл и Хью сошли на берег, люди расступились, отодвинулись от шалаша подальше, как будто догадываясь, что графа и его жену лучше оставить одних.
— Наш друг мистер Спенсер тоже знает сказки о феях, — сказала Мейбл. — Не такие злые, как ваши, ирландские.
