Новоиспеченные ирландские протестанты из Мейо жаловались на августинцев – те, мол, шпионы и бунтовщики, от них одно беспокойство, надо от них избавиться. Но корона поступила проще: аббатство и земли продали какому-то дельцу, выложившему за них круглую сумму. Монахам разрешили остаться, только тихо, и брать новых послушников они опасались. Под конец зимы Кормак упал на колени перед престарелым настоятелем и стал умолять, чтобы тот сделал для него исключение; он рыдал и твердил, что у него ничего нет и больше ему некуда податься. Слово за слово настоятель вытянул из него всю историю: Кормак рассказал, как братья подначили его убить отца и он согласился, но не сумел; как он женился, но без церковного благословения, и как они с женой остались друг другу чужими; как он не смог спасти испанцев на берегу Стридаха и вынужден был смотреть, как перебили всех до одного. Он рассказывал все как есть, но даже сам себе не верил, таким это все казалось далеким и немыслимым. Настоятель поднял его, поцеловал в обе щеки, благословил. И сказал: «Когда ты вернешься в дом своего отца и вымолишь у него прощение; когда ты утешишь жену, которую бросил одну-одинешеньку; когда покаешься в содеянном и исполнишь подобающую епитимью, – вот тогда приходи, и мы с тобой поговорим о послушничестве».
И он снова пустился в путь по иззубренному берегу моря, раздумывая, пусть и не всерьез, что бы случилось, если бы он и впрямь возвратился в отцовский дом или повернул обратно и разыскал Инин Фицджеральд с ее проклятым ребенком. Он едва замечал, куда бредет, и в конце концов ноги сами вынесли его обратно, к заливу Клю. Весна уже сменялась летом; по крайней мере, хоть это он заметил. Даже эта каменистая земля расцвела – да так, что Соломон во всей своей славе не потягался бы с нею пышностью убора. Кормак сел на молодую травку, отвернувшись от огромной горы на востоке (он не знал, как она называется, но один лишь вид ее действовал так же гнетуще, как тень Бел-Балбена), и стал смотреть на воды залива, сиявшие блаженной синевой. Он не ел два дня. Наверное, в такой чудесный день и умирать будет нестрашно.
И тут во влажном воздухе над заливом возникло нечто, чему он тоже не знал названия, – огромное, похожее на дракона, оно словно поднялось прямо из-под воды. Когда оно подошло ближе и стало еще больше, Кормак понял, что это не подводное чудище, а творение рук человеческих – морской корабль, галеон. Длинные весла поднимались и опускались снова, погружались в воду мощным гребком и толкали корабль вперед – и все это в совершенном согласии друг с другом, как будто всеми правил один человек. Порывы ветра раздували квадратный парус, на котором Кормак вскоре разглядел красного вепря – тот шевелился, как живой, когда парус слегка обвисал или натягивался снова. Корабль лавировал среди островков на мелководье; высокая мачта клонилась то в одну сторону, то в другую, словно меняя партнеров в танце. «Какое же тут надобно искусство!» – подумал Кормак. До берега оставалось уже совсем немного, когда корабль сделал крутой разворот: казалось, он сейчас пустится в обратный путь, но нет, он по-прежнему двигался в сторону суши, только теперь – кормой вперед. Внезапно на берегу показались люди – они бежали туда, где должен был причалить корабль, а матросы на высокой палубе уже тащили к борту тяжелые бухты просмоленных канатов. Кормак с интересом смотрел, как со стороны кормы выдвинули и с превеликими усилиями и осторожностью опустили какую-то большую, странного вида доску; люди на берегу между тем забежали в воду, подхватили концы канатов и, забросив их себе на плечи, повернули обратно. Кормак не поверил своим глазам, но они и впрямь потащили корабль за собой; матросы с палубы подбадривали их громкими криками, а им вторил парус, хлопающий на ветру. Сидя поодаль на лугу, Кормак все равно услышал, как днище корабля скребет по песку. Вот уже убрали весла и начали сворачивать парус; выбросили веревочные лестницы; несколько моряков спустились по ним с уверенным проворством, спрыгнули в воду и побрели к берегу сквозь прибой. Наблюдать за всеми этими трудами и подвигами моряцкого искусства было так увлекательно, что Кормак не сразу заметил, как прямо на него ползут через заросли пырея какие-то повозки, запряженные волами. Большие, скрипучие и неповоротливые, они упорно продвигались к берегу и едва ли смогли бы остановиться, так что Кормак вскочил, чтобы его не стоптали, и затесался среди мужчин и женщин, подгонявших волов. Завидев повозки, люди с корабля радостно закричали и замахали руками.
Потом один из моряков указал на Кормака. Недолго посовещавшись, к нему выслали двоих. «Может, сбежать?» – мелькнуло у него в голове. Вдруг его схватят или убьют? Кормак не представлял себе, зачем бы им его убивать, но все-таки повернулся и двинулся прочь от берега. Когда двое, направлявшиеся к нему, перешли на бег, он тоже припустил бегом, но через несколько шагов упал от слабости. Пока он пытался отдышаться и встать, его уже схватили за руки и стали поднимать силой.
– Ты кто такой, парень?
