Какое-то время она молчала; слова приходили изнутри, но так и не срывались с губ, а по щекам катились слезы. Затем Мейбл поднялась с каменного пола. Младенец на руках у Богоматери оказался прямо на уровне глаз; он тянулся ручками к любому, кто захочет подойти ближе, и ему как будто не терпелось выйти в мир, а мать смотрела только на него и улыбалась ему сверху вниз. И мать, и дитя пострадали задолго до того, как Мейбл увидела их впервые: гипс кое-где осыпался, синяя и белая краска потрескалась и сходила хлопьями; пальчик Иисуса, воздетый в жесте то ли благословения, то ли прощения, был отломан посередине. Но все это не имело значения. Из этих вещей изливались сила и любовь, хоть они были сотворены руками человека. В детстве Мейбл ни о чем таком не задумывалась: гипсовое дитя было Младенцем, и, осмелившись дотронуться до Него, она просто ощущала ответное прикосновение, вот и все.
Когда она сказала родным – спокойно, но твердо, – что хочет уйти в августинский монастырь, в то время еще действовавший при церкви Киллеви, на нее обрушился шквал негодования и насмешек. Или она не знает, что ирландцы, приверженные этой вере, пытались погубить ее родных или изгнать их со своей земли? А известно ли ей, что монахиням нельзя выходить замуж и рожать детей? И что они ходят в каких-то нелепых балахонах, так что обо всех ее любимых хорошеньких платьицах придется забыть? «И чтобы ноги твоей там больше не было! – разорялся отец. – Не то тебя там схватит сам сатана – или кое-кто из рода человеческого, но немногим лучше». Мейбл невозмутимо противостояла буре: она к тому времени уже знала легенды о мучениках и только радовалась, когда брат задавал ей трепку. Сладость той просфоры, которая впервые легла ей на язык, была так сильна, что в сравнении с этим семья уже ничего не значила, хотя она и молилась за них каждый день, называя каждого по имени, и вместе с ними – за Ниав. Сейчас, этим майским днем, поплотнее закутав плечи в легкую шаль и заметив в проеме двери лицо служанки, она вдруг подумала: в те давние времена, чудесные и страшные, им обеим было лет по одиннадцать или двенадцать. Она перекрестилась, склонила колени у разбитого алтаря и подумала: вот бы можно было помолиться за того ребенка, которым она когда-то была! Она больше не хотела уйти в монастырь; с этой мечтой она рассталась много лет назад и давно уже о ней не вспоминала. Теперь она хотела скакать верхом и смеяться, миловаться с мужем и стать матерью; об этом она и помолилась.
Католическим примасом Ирландии в том году, тысяча пятьсот девяносто третьем, был Эдмунд Магавран, архиепископ Армы. В Ирландии он не жил: учился за границей, большей частью в Испании; затем папа даровал ему кафедру, а испанские вельможи дали денег, чтобы Магавран смог вернуться в Ирландию и подготовить местных вождей к новому вторжению испанцев. Плыть на испанском корабле было опасно: корсары королевы английской могли перехватить его. Поэтому король Филипп взял Магаврана с собой во Францию, где его дочери Изабелле предстояло сочетаться браком с молодым герцогом де Гизом.
Дочь короля испанского! В ней словно слились воедино все дочери всех испанских королей, ибо Дочь Короля Испанского была героиней гаэльских легенд – девой ангельской красоты из земель чужедальних, невинной спасительницей и богиней; ее непрестанно ждали; то и дело доносились слухи, что она уже на пути, уже плывет из-за моря и вот-вот прибудет, чтобы осчастливить какого-нибудь ирландского короля или героя, и вдвоем они станут править кротко и справедливо, и на острове воцарится мир. Надежды не сбывались, дочь короля испанского так и оставалась недостижимой мечтой, но одно то, что архиепископ Магавран путешествовал в ее обществе, бросило на него отблеск ее святого сияния. Вправду ли ему мнилось, что он каким-то чудом сумеет привезти Изабеллу в Ирландию и увидеть, как ее коронуют, а графы и вожди склонятся к ее ногам? Никто никогда не слышал, чтобы он говорил это прямо. А из крохотного обсидианового тайника, где королева английская сидела будто бы за ткацким станом, до ушей Хью О’Нила доносился шепот об основе и уткé континентальных династических сплетений: Изабелла, мол, уродливая девка с конским лицом и ростом выше любого мужчины, какого ей только могут предложить в мужья. Не иначе как умрет монашкой. И не может быть на свете никакой королевы ирландской – никакой
Магавран добрался до Ольстера обычными тайными путями и был радушно принят в доме юного Магуайра, графа Ферманы и верного католика. «Добрые ангелы направляли меня в странствиях, храня от беды», – сказал он, хотя на самом деле не знал никаких ангелов и уж точно не мог услышать, что они советуют. Чего он хотел от Магуайра и всей его родни? Чтобы они положили начало священной войне. Разумеется, им не выиграть в одиночку; но если хотя бы начать, положившись на милость Божью и доверившись обещаниям, что испанские солдаты непременно придут на помощь, то остальные потянутся к Магуайру и его товарищам, как железные опилки – к магниту.
