Хью О’Нил, которого известили об этом дублинские друзья, не стал дожидаться, пока англичане примут решение. Он взял в осаду новый английский форт, построенный южнее, на реке Блэкуотер, – кинжал, нацеленный в самое сердце Ольстера. Когда ратники его окружили, саперы начали возводить укрепления и вкапывать в землю заостренные колья, чтобы помешать подвозу припасов. Ирландские рекруты из форта (а некоторая доля кернов имелась в составе каждого английского гарнизона или войска) молились Пресвятой Деве, чтобы Она привела им на помощь сэра Генри Багенала. И Дева вняла их молитвам – по крайней мере, так они решили, когда однажды в сумерках на подступах к форту показался отряд красных мундиров. То были английские разведчики; да, сказали они, да, лорд-генерал Батлер уже идет с огромным войском, с ружьями и кавалерией; он будет тут совсем уже скоро, через неделю, в крайнем случае к августу, ко дню Успения Богоматери. Все будет хорошо. А покамест не найдется у них чего-нибудь попить и поесть? Защитники форта, умиравшие от голода, не знали, что на это ответить.
– Около этого форта течет речушка, что впадает в реку Блэкуотер, – сказал Хью О’Нил. – Но, наверно, эти места на севере вам незнакомы. Хотя там-то и находится ваш незримый престол в Арме и собор Святого Патрика.
Вечерняя мгла уже сгустилась над огражденным садиком в стенах палаццо Сальвиати в Риме. Зажгли свечи; слуга налил из серебряного кувшина два кубка вина и удалился. – Мне известно лишь то, что присылали в отчетах, – сказал архиепископ, легонько сжимавший своими длинными пальцами гусиное перо. – Без сомнения, в отчеты вошло не все.
– Записывать уже не получится, – мягко заметил О’Нил. – День уходит.
– Тогда просто расскажите, – попросил архиепископ.
Граф сделал глубокий вдох, словно отхлебнув из чаши воспоминаний.
– Итак, приток Каллан. Чтобы снять осаду с форта – в чем и заключались их цель и намерение, – нужно было форсировать этот Каллан, а место переправы прозывалось Желтым бродом, по цвету воды в этом месте.
– Странно, что такое нелепое именование останется жить в веках, – пробормотал архиепископ.
– Вдоль дальнего берега этой речушки тянулась длинная полоса кустов и деревьев. Наступавшие с того берега англичане ничего не могли разглядеть за этими зарослями, а я приказал выкопать между деревьями и речкой ямы-ловушки и прикрыть их ивняком и травой. И перед этими ямами, и за ними прятались наши мушкетеры, не уступавшие лучшим английским стрелкам. Вдоль дороги и на пути движения английского войска мы тоже устроили западни.
– Такая предусмотрительность совсем не вяжется с тем, как обычно воют ирландцы.
– Потому-то мы и проиграли столько битв.
Граф запрокинул голову к небу над стенами садика. Синий атлас, усыпанный звездами – милосердными, как ему подумалось. Гордился ли он той битвой у брода? Пожалуй, гордиться было глупо – в свете того, что из этого вышло в итоге. Ведь за этой победоносной битвой последовали другие, в которых он уже не смог победить. Но он все равно гордился. И грех гордыни, за который небеса так часто карали его со всей суровостью, до сих пор оставался в его глазах не столь уж тяжким. Хью О’Нил гордился своей гордыней. Он уже просил за это прощения – и вот наконец звезды его простили.
– То был день Успения Пресвятой Девы, – тихо промолвил он. – Августовский день[98].
Капитаны прозывали маршала Генри Багенала «Генри-с-Топорами», а почему – никто уже не помнил. Из Дублина выступили на рассвете, шестью полками; барабанщики выбивали «Диану», утреннюю песню. Сэр Генри ехал впереди, полагая, что так у него больше надежды заметить О’Нила первым и, если повезет, расправиться с ним собственноручно. До чего же он его ненавидел! Нынче утром сэр Генри был вооружен до зубов и закован с головы до ног в сверкающую сталь. Шлем, нагрудник и наспинник, кираса с латной юбкой и бедренными щитками, латные перчатки, наручи, налокотники и сабатоны – вот как он все предусмотрел! И конь его был облачен в доспех: голову защищал шанфрон, бока были прикрыты фланшардами. Одного только маршал не учел: вся эта броня делала его слишком уж приметным, и не только для глаз человека.
