И она была здесь, в зеркале. Обсидиановая подвеска превратилась в бесконечную черную дыру, но из нее по-прежнему слышался голос.
До чего же ему хотелось ответить ей! Рассказать, как обращались с ним ее советники и чиновники, как они обходились с его семьей, с его людьми и союзниками. Рассказать обо всех, кого уже не вернуть; о ни в чем не повинных мальчишках – Красном Хью О’Доннеле и Арте О’Ниле, которых годами держали в цепях в дублинской тюрьме. Она ведь ни о чем этом не знала – и, верно, не желала знать. Дева и мать, она никогда ему не помогала, если только это не было в ее интересах; она никогда не слышала его – только он ее слышал. Он поклялся Дублину, Тайному совету в Лондоне и самой королеве: если бы ему отдали власть над Ольстером, он служил бы ей верой и правдой, всем своим сердцем и всеми своими силами; он свято хранил бы мир на Севере ради нее. Но она отвергла его клятвы с холодным презрением, взирая на него из зеркала безмолвно и неподвижно, словно кобра из-под своего капюшона. И в этом взгляде он прочел, что власти над Ольстером ему не видать. Королевский Совет только требовал, ничего не обещая взамен, и уже подавая первое прошение (а затем и второе), Хью прекрасно знал, что это кончится. В высоком посеребренном зеркале на стене, за собственным лицом, гротескно искаженным болью, он увидел другое лицо – смутное, тающее лицо своей графини Мейбл, разодетой в атлас, с диадемой на голове, – и понял, что сегодня она умерла. Тогда он внезапно сделал то, на что, казалось, не отважится никогда: зажал в кулаке обсидиан, оправленный в золото, и сорвал его с цепочки одним рывком. А потом закричал во весь голос, швырнул черное зеркало об стену и услышал, как оно звякнуло, словно испустив еле слышный ответный крик. И отвернулся, пытаясь унять сердце, бешено колотившееся в груди.
Все. Граф Тирон отделался от королевы. Больше не о чем было просить, больше некого было слушаться. Теперь те двое, что в нем боролись, Белый Человек и Черный, наконец-то станут одним. А единственными настоящими союзниками этого единого человека всегда были те незримые, которых он знал еще с детства. Теперь нужно верить только в них – и надеяться, что этого хватит. Все равно у него больше ничего не осталось.
Генерал-лейтенантом королевской армии в том году был Томас Батлер, граф Ормонд, друг королевы еще с детских лет, прозванный Черным Томом[97], хотя волосы и бороду ему теперь приходилось тщательно красить, чтобы соответствовать прозвищу. Нового лорда-наместника так и не назначили. Армия, с которой Ормонд прибыл в Ирландию, представляла собой жалкий сброд: он даже стеснялся ехать во главе такого войска и оставил большую его часть в Дандолке, когда в июле поехал на переговоры с Хью О’Нилом.
Переговоры! Все до единого с обеих сторон прекрасно знали, что переговоры, сделки, письма и приказы, которые продолжали слать Тирону месяц за месяцем, только помогают графу протянуть время в ожидании испанцев. Испанцев тоже ожидали все: ирландцы – с отчаянной надеждой, англичане – с ненавистью и страхом. Но Совет настоял: О’Нилу следует дать еще одну, последнюю возможность одуматься.
Встретились у ручья, что-то шептавшего и пофыркивавшего, пока люди вели свои бесполезные разговоры. Ормонд привез с собой Томаса Джонса, англиканского епископа Мита, того самого, который когда-то сочетал браком Хью и Мейбл. Епископ, в свой черед, привез двух секретарей – записывать все, что будет сказано. Для начала Ормонд и епископ потребовали, чтобы Хью передал своих сыновей, детей Шиван, в заложники короне: такова была, как выражались англичане, мера предосторожности, призванная окоротить буйных ирландцев.
– Нет, – сказал Хью.
– Но всякий ирландский джентльмен только и мечтает отослать своих сыновей из этой варварской страны, – мягко возразил епископ. – Чтобы они получили хорошее воспитание, как и вы сами…
– Вы заблуждаетесь, сэр епископ, – сказал Тирон. – Вы совершенно не знаете Севера. Хорошее воспитание! Если мои сыновья покинут страну, чтобы учиться у англичан, люди будут презирать их.
