Все тело графа Эссекса внезапно вспыхнуло жаром. Он словно ослеп на миг, а затем снова прозрел. Белые, прозрачные дети вновь обступили островок; он видел их собственными глазами. И опять до него как будто донесся смех, бесконечно тихий, на самой грани слышимого. Но тот мальчик, который укрывал в ладонях что-то блестящее, стоял у него за спиной; этого мальчика заметил только О’Нил – в тот самый миг, когда бледные ладони разомкнулись и выпустили золотую муху. А потом все стало как прежде: остались лишь двое мужчин, сидящих за каменным столом на речном островке, поросшем деревьями и зелеными камышами.
– Милорд, – негромко промолвил Хью О’Нил, словно понимая, что Эссекс отвлекся, и стараясь вновь завладеть его вниманием. – Я хочу предложить вам перемирие, милорд. От сегодняшнего дня и на шесть недель, с тем условием, что мы сможем продлевать его по договоренности столько раз, сколько потребуется.
Эссекс едва слышал его. Некоторое время он молча озирался вокруг, глядя то на восток, то на запад, и сам не понимая, что ищет, и не находя ничего.
– Ну, хорошо, – пробормотал он наконец.
Королева, словно она и впрямь была ведьмой, способной превращаться в огонь, рвала и метала. Она ярилась на своего лорда-наместника – и на глазах у всего двора, и в личных покоях. Все так же, в бешенстве, она написала ответ, сначала мысленно, а затем и рукой спешно вызванного секретаря. Что они творят там, на этом острове лжи? Она не выносила, когда ей лгут.
«Даже если армия и впрямь ослаблена болезнями, то почему вы не приняли необходимые меры раньше, когда войска еще были в хорошем состоянии? – торопливо калякал под ее диктовку секретарь. – Если дело в том, что приближается зима, то на что вы потратили летние месяцы, июль и август? Мы приходим к выводу, что из всех четырех времен года вам не подходит ни одно и что совету надлежит дать согласие на преследование Тирона по всей строгости закона».
Королева умолкла, собираясь с мыслями, и перо секретаря остановилось, зависнув над бумагой.
Медленным, исполненным решимости движением она сложила на коленях свои длинные руки, а когда заговорила вновь, глаза ее были устремлены вдаль, а в голосе больше не слышалось гнева: «Мы желаем, чтобы вы задумались, насколько веские у нас имеются основания полагать, что цель ваша заключается отнюдь не в том, чтобы положить конец войне». Она взяла у секретаря письмо и собственной рукой дописала: «Благородному и возлюбленному кузену Ее запрещается покидать Ирландию до тех пор, пока Тирон не испытает на себе силу его оружия и не будет захвачен в плен или убит».
Когда Эссекс покидал Англию – не в блеске знамен, не под гром барабанов и пение труб, но под проливным дождем, через какой-то захудалый валлийский порт, – никто не ожидал, что он стяжает славу. Даже он сам. Да, королева согласилась послать его в Ирландию, но не рассчитывала, что ему удастся то, с чем не справились другие. Она любила его, насколько умело любить ее холодное, тоскующее сердце: она не хотела, чтобы он погиб. Она хотела, чтобы он был рядом с нею, но еще больше – куда больше! – она хотела, чтобы ее ирландский остров перестал кипеть и бурлить. Она мечтала, чтобы на этом острове воцарился мир, и молилась о его усмирении. Лучше бы он ушел на дно морское – тогда можно было бы наконец вздохнуть спокойно! Молилась королева и за Эссекса, каждый день; и когда настало очередное утро года тысяча пятьсот девяносто девятого, она как раз приступила к молитве, не подозревая о том, что Эссекс, еще не получивший ее приказа, только что отбыл из Ирландии с ближайшими своими соратниками и друзьями. Он возвращался домой, а почему – этого он не смог бы объяснить ни королеве, ни кому бы то ни было.
Неделю за неделей он чувствовал, что нечто неведомое словно пожирает его мозг, и прекратится это не раньше, чем он вернется домой. Что-то маячило у него за спиной постоянно: шло за ним по пятам, когда он куда-то шел, и останавливалось, стоило ему остановиться. У графа вошло в привычку резко оглядываться: он надеялся, что
