Рыцари сошли с корабля в лондонском порту и разбрелись по городу; Эссекс высадился на другом берегу и направился в Нансач[103], полагая, что именно там и найдет королеву. Он больше не помышлял о перевороте; ему просто нужно было увидеть ее, оказаться рядом с ней, чтобы она исцелила его своим королевским прикосновением от того, что им завладело. Чувствуя себя не столько охотником, сколько добычей, он взбежал по ступеням, распахнул двери и ворвался в ее покои, точно ястреб – в голубятню: фрейлины прыснули врассыпную, а она осталась сидеть, где сидела, на невысоком стульчике. Лицо было не набелено, волосы, седые и редкие, старушечьи, – не спрятаны под париком; но он ничего этого не замечал. Это она, и больше ничего не имеет значения.
Она не стала делать глупостей. Возможно, Эссекс пришел убить ее – выглядел он так, словно мог бы на такое решиться, – но Елизавета не поддалась страху. Она лишь велела ему пойти переодеться и умыться с дороги, а затем вернуться к ней. Когда он вернулся, королева уже была самой собой – той, кого делала из себя каждодневно. И хотя они проговорили до глубокой ночи, как в старые добрые времена, прежнего было не вернуть. И будущее оставалось смутным: месяцы и месяцы писем, визитов и просьб, приступов смирения и припадков ярости; череда лордов и советников. Пришла зима, сменился год, а королева все никак не могла принять решение.
Ходили слухи, что граф Эссекс все это время был в сговоре с графом Тироном. Так ли уж это странно? Тирон был знаком с отцом Эссекса, Уолтером Девере, и даже ходил с ним в набеги на Севере, когда был еще молод и несмышлен. Там же, на Севере, поговаривали, что Эссекс может стать королем Ирланди, – и, спрашивается, кто, как не сам Тирон, мог пустить такой слух? И если бы эта молва дошла до ушей королевы, с Эссексом было бы покончено.
– Но разве, – уже гораздо позже, в Риме, спросил О’Нила Петр Ломбард, – разве вы не написали ректору Ирландского колледжа в Саламанке, что Эссекс скоро обратится в католичество, отречется от своей королевы и сделает королем Ирландии именно вас? С испанской помощью, разумеется.
– Мы с Эссексом друг друга поняли, – улыбнулся Тирон.
Во второй месяц нового года четверо главных пайщиков труппы лорда-камергера[104] собрались в одном из саутварских трактиров и расселись у камина, где жарко пылал битумный уголь: Джон Хемингс, Огастин Филлипс, Том Поуп, Уилл Кемп. День выдался сырой, февральский воздух дышал льдом; где коротать такой вечер, как не у камелька? Сегодня к ним обратился сторонник графа Эссекса, сэр Джилли Меррик; он взял на себя труд пересечь реку и добраться до Саутварка, чтобы лично высказать актерам свое предложение: тридцать шиллингов, если они сыграют пьесу о короле Ричарде Втором. Было очевидно, для чего друзьям Эссекса понадобилась эта пьеса, и сэр Джилли не стал ходить вокруг да около: народу и лондонскому Сити следует увидеть своими глазами, что, по крайней мере, однажды Божий помазанник был низложен с престола.
– Смею предположить, наш Мастер-на-все-Руки в два счета состряпает новую пьесу, которая их устроит. Хотя бы не придется играть старье.
– Нет-нет, ни в коем случае. Наш Поэт – не из тех, что кропает пьески на заказ! Щелкоперов в нашем деле хватает, но наш Уилл не таков.
– А что, надо ставить всю пьесу целиком?
– Сэр Джилли на этот счет ничего не сказал. Но ставить целиком этот старый хлам…
– Старый хлам! – возмутился Уилл Кемп. – Вам не совестно, сэр?
– Наш приятель, верно, припомнил, что у прежнего графа Эссекса был хламбер-спаниель[105]. Другой такой злонравной псины я сроду не видывал. Сущий черт.
– Не будем отвлекаться. На самом деле они хотят те сцены, где Генри Болингброк возвращается со своим войском из Ирландии, а Ричард уступает ему престол.
–
– Но в пьесе из Ирландии возвращается не Болингброк, а сам Ричард – заметил Огастин. – Тут я вижу несообразность.
– А вот, например, такой день, как сегодня, – совсем не для спектаклей, – заметил Том Поуп, выглядывая за окно, в туман. – Никто не придет. Час-полтора, и все, можно гасить огни. – К тому же историческое старье.
