Кремень и зеркало полностью

– По-моему, это трагедия. Я имею в виду пьесу.

– Ну, значит, трагическое старье. Наподобие того, чем может стать день спектакля. В котором нам с вами уже отведены роли, господа.

На следующий день, с самого утра, друзья и вооруженные сторонники графа начали стекаться к особняку Эссекс-хаус на Стрэнде. Они были готовы поддержать все, на что решится их предводитель, – лишь бы он их повел. Но что было у него на уме? Это-то они хотели выяснить. Хочет ли он напасть на королевский двор, распустить Тайный совет, захватить королеву? Быть может, они должны разорить город, перебить тех самых горожан, что ликовали и бросали в воздух шляпы, когда он уезжал на войну, чтобы вернуться с победой? Нет, сказал Эссекс; он поведет их на Уайтхолл, чтобы припугнуть двор. И повел – пешком по Стрэнду, потому что добыть лошадей не удалось. Толпа влилась в город через Ладгейт, но городские шерифы, констебли и церковные старосты заранее получили и огласили приказ жителям Чипсайда не покидать своих домов, и жители подчинились. Граф – безусловно, герой, рассудили они, но королева есть королева. В закрытом театре «Грейфрайерс»[107], где «Слуги лорда-камергера» давали зимние представления для джентльменов, ни шатко ни валко катилась к финалу старая пьеса о Ричарде II, пока не явились офицеры военной полиции и не остановили спектакль; после этого актеры бесследно исчезли на целый день.

Ворота, через которые Эссекс со своими сторонниками вошел в город, перекрыли цепями, и графу пришлось спуститься к реке, чтобы его отвезли обратно в Эссекс-хаус на лодке. Плеску весел вторили еле слышные детские голоса, о чем-то между собой болтавшие, но граф не мог разобрать ни слова. Поднимаясь по лестнице от реки, он услышал за левым ухом тоненький смех, и его словно кольнуло иглой; граф уже знал, что того, кто это делает, за руку не схватишь.

Надо забаррикадироваться в доме и биться до последнего, решил он и кликнул слуг. Но было слишком поздно: уже прибыл лорд-адмирал во главе целого войска. Граф увидел в окно, как к дому подтягивают артиллерию, и на миг потерялся: ему вдруг почудилось, что он – в Ирландии, громит какой-то мятежный замок. Но наваждение прошло, он собрался и жестом (из-за всех этих голосов, шепчущих в уши, говорить было трудно) приказал слугам отпереть дверь. Потом он стоял в проеме двери, нелепый, ошеломленный, дрожащий, обливающийся потом. Лорд-адмирал рассчитывал на сопротивление или, по меньшей мере, на кичливую отповедь. Но в ответ на учтивое требование адмирала Эссекс просто вручил ему меч, который зачем-то успел обнажить, и смиренно дал отвезти себя в Тауэр. Королева отложила то, что должна была сделать; затем отложила еще раз; но в конце концов поняла, что дальше тянуть невозможно. Казнь назначили на конец февраля.

Суд, приговор, апелляция и казнь – все это уже осталось в прошлом, а голова и тело Эссекса упокоились в тауэрской капелле Святого Петра в оковах рядом с другими благородными мертвецами. Мать королевы, Анна Болейн, которую в свое время тоже обезглавили за измену, шепотом приветствовала новичка.

Золотой овод, преследовавший Эссекса, покружил над его могилой и вернулся туда, где был рожден или, быть может, создан. Чарльз Блаунт, лорд Маунтджой, по приказу Ее Величества отправился в Ирландию лордом-наместником: роль, которую он сыграл в попытке переворота, так и не вышла на свет. Испанцы снова бороздили моря, а Ирландия и ирландцы по-прежнему бунтовали. Королевский архивариус принес Елизавете краткую сводку кое-каких исторических документов, хранившихся в Тауэре. Она пробежала глазами записи о царствовании доброго Генриха Третьего и об ужасной смерти Эдуарда Второго, дошла до Ричарда Второго и зачиталась. Когда архивариус спросил, чем вызван такой интерес, королева заявила: «Я – Ричард Второй. А вы не знали?» И после этого надолго замолкла.

– Я видел странный сон, милорд, – сказал Красный Хью. – Хочу рассказать вам.

– Давай, но не надейся, что я тебе его истолкую.

Красный Хью присел на край дядиной кровати.

– Сон был вот какой, – начал он. – Я был при каком-то чужеземном дворе, богатом и многолюдном. Толпы военных и придворных, разодетых в пух и прах; витражные окна, статуи королей и святых. Чей это был двор, я не понял, но когда ко мне там обращались, все говорили по-ирландски. Потом священники благословили меня на латыни, а епископ возложил руку мне на голову.

– Тебе снилось, что ты станешь королем.

– Нет. Я понятия не имею, зачем я там находился. Разве что добиться для нас какой-то помощи.

– Значит, это была Испания.

– Может быть. Но вот что было потом, дядя: какой-то дворецкий или мажордом налил вина в серебряный кубок и дал его мне. Пока я пил, все стояли молча. Стало очень тихо. А потом все снова пришли в движение, начался какой-то круговой танец. А мне вдруг сделалось худо. Я проснулся от страшной рези в животе.

– Это я могу объяснить. Тебя отравили. Самое обычное дело в тех краях.

– Видать, так и было. Еще чуть-чуть – и я бы не добежал до нужника.